Три истории, которые невозможно забыть ( 4 фото )
Машинка для ангелов
Почти тридцать лет назад, отдыхая с детьми у друзей в Риге, мы посетили множество музеев и парков, гуляли по набережной и, конечно, заглянули в детский мир. Там мой сын нашел машинку, о которой мечтал — маленькую, пластиковую, красную, стоимостью в 15 копеек. Радости не было предела: он не расставался с ней ни на минуту.
Через несколько дней предстояла экскурсия в Саласпилс. Накануне я рассказывала детям историю концлагеря, и они задавали много вопросов. Я поняла, что перестаралась — им стало неинтересно. Но главное испытание ждало впереди.
Утром мы сели в автобус, взяв с собой угощение в дорогу. Экскурсовод много говорила о красотах Риги, а перед въездом в Саласпилс попросила не рвать огромные ягоды малины: «Малина любит фосфор, которого здесь в избытке. Здесь покоятся тысячи невинных людей и детей. Малина — это их капельки крови».
Автобус остановился на стоянке перед музеем. Вокруг шептались березы. И тут мы увидели малинник — никогда больше я не видела таких крупных ягод. Сын молча смотрел на них. Мимо прошла молодая женщина с горстью ягод в руках, и он засмотрелся на нее. Она улыбнулась и предложила ему угощение. Я с ужасом ждала, что он возьмет ягоды, но он вдруг громко сказал: «Как вы, тетя, можете есть ягодки? Это же капельки крови деток!»
Все, кто это слышал, онемели. Один мужчина подхватил сына на руки, назвал настоящим мужиком и понес его, о чем-то тихо переговариваясь. Когда мы подошли к месту, где стоял детский барак, сын снова притих. Он попросил конфетку и печенье. Я хотела сказать, что здесь не едят, но он ответил: «Я положу на могилку детям и отдам машинку. У них же нет такой машинки, а ты мне купишь новую. Ладно? Детки ночью выйдут погулять и заберут все. Они будут рады!»
Он с такой нежностью укладывал свои сокровища, не замечая, как «тети и дяди» вытирали слезы. Весь автобус, 54 человека, обнимали его и дарили сувениры. А он, шестилетний, никак не мог понять, за что ему такие подарки.
На следующий день мы пошли в детский мир за новой машинкой, но их уже не было. Он долго объяснял продавщице, кому отдал свою любимую игрушку. Когда она поняла, то пошла на склад искать. Мы ждали почти полчаса, но увести его было невозможно. Наконец, из подсобки вышла девушка с пожилым мужчиной. Он присел перед сыном на корточки и расспросил, кому и зачем он отдал машинку. Ребенок объяснил все с такой трогательной нежностью, что мужчина, не стесняясь, заплакал. Он обнял сына и дал ему две машинки. Когда я достала деньги, он сказал: «Там в лагере погибли все мои родные: родители, сестра, братики. Ваш сын отдал им свой дорогой подарок. Я хочу его отблагодарить тоже». А мой ребенок спросил: «Значит, они ночью выходили и взяли конфетку, печеньку и машинку? Видишь, я же тебе говорил!»
(c) Славка Ядин
«Соединение...» — и он погиб
Сегодня не будет хороших новостей. Просто еще у одного ребенка папа не вернется с войны. Коллегу мобилизовали в 22-м. Обычный парень. Семья. Маленький сын. На днях узнала — погиб. Рассказал общий коллега, который был на похоронах.
Задача была простой: подвезти БК, забрать «трехсотого», выйти с точки. Но на перекрестке — засада. Разведка предупреждала — противник ждет. Жена потом по крупицам собирала информацию, звонила сослуживцам. Они рассказали: пытались предупредить о засаде, но рация глохла от помех. Писали в телеграм: «СТОЯТЬ. ЗАСАДА».
Я представляю эти пальцы — в саже, в мазуте, в грязи. Как они били по экрану. Снова. И снова. «Соединение...». Телефон вроде работал, страницы загружались, а сообщения не уходили. Вечное «Соединение...». В обычной жизни это просто раздражает. А там — это стоит жизни.
Перезагружали. Подбрасывали вверх. Бегали к антенне под осколками. Телеграм был последней надеждой. Предупреждения не дошли. На перекресток вышли двое. Засада сработала. Они погибли. А сегодня просто один маленький мальчик больше никогда в жизни не обнимет отца. Из-за вечного «Соединение...».
Тишина после взрыва
Об одной истории моего вчерашнего дежурства в госпитале.
Он был человеком, который только что вернулся из ада, а его душа, казалось, все еще бежала по воронкам, спотыкаясь о гильзы. Его глаза были открыты, но они не видели меня. Они смотрели сквозь все это, туда, где небо рвется на клочья. Я знала этот взгляд. Взгляд человека, чьи уши все еще наполнены грохотом разрывов, а перед глазами мелькают страшные цифры: «Двести», «Триста»…
Он дернулся, когда за окном проехала машина. Резко, всем телом, словно ожидая осколков. Я медленно подошла. Не стала говорить громко. Не стала спрашивать: «Как вы себя чувствуете?» или «Вам больно?». Ему нужно было понять одно — война здесь закончилась.
— Привет, — сказала я тихо, садясь на стул рядом, но не слишком близко, чтобы не нарушать его личное пространство. — Меня зовут Аня. Я волонтер.
Он не ответил. Его дыхание было сбивчивым.
— Посмотри на меня, — попросила я мягко, но настойчиво.
Он медленно, с трудом перевел на меня взгляд. В его глазах был ужас и растерянность ребенка, потерявшегося в лесу.
— Здесь тихо, — продолжила я, стараясь, чтобы мой голос стал для него якорем в этом шторме. — Здесь нет взрывов. То, что ты слышишь в ушах — это эхо. Оно осталось там, на передовой. А здесь тишина, и она безопасна. Твоя задача сейчас изменилась, боец. Ты больше не должен держать периметр. Тебе не нужно никого прикрывать. Твоя единственная работа сейчас — дышать. Здесь, в тылу, жизнь продолжается.
Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Потом еще один. Плечи его чуть опустились, словно невидимый груз, который он нес на себе все эти километры эвакуации, начал становиться легче.
— Выпей чай, — предложила я. — Никуда не спеши. У нас есть время.
Он посмотрел на меня, и в его глазах был уже не взгляд солдата, ожидающего смерти, а взгляд уставшего человека, который понял — можно расслабиться.
— Спасибо, — едва слышно произнес он.
— Мы здесь, чтобы ты вспомнил, как это — жить в мире. А я помогу тебе в этом.
Я осталась сидеть рядом. Не говорила больше ни слова. Просто была свидетелем того, как человек медленно, но верно возвращался из войны в мир. Из ада — в тишину госпиталя, где за окном весна и щебетали птицы, а не свистели пули.
Это была моя задача — вернуть его. По крупицам.
Можно ли оправдать поступок женщины, которая ела малину в Саласпилсе, незнанием или это цинизм, не поддающийся пониманию?