Сергей Жигунов рассказал о своем фильме «Три мушкетера» и о Лондонском симфоническом оркестре ( 13 фото )

Новая авторская колонка актера, режиссера и продюсера Сергея Жигунова посвящена работе над фильмом «Три мушкетера» 2013 года. Эта картина не была ремейком знаменитого советского мюзикла «Д’Артаньян и три мушкетера» 1978 года с Михаилом Боярским в главной роли на музыку Максима Дунаевского.

Сергей Жигунов выпустил свою версию «Трех мушкетеров» одновременно в двух форматах — как сериал и как полнометражный художественный фильм. В авторской колонке для ФАН Жигунов рассказал, как создавалась музыка к «Трем мушкетерам», которую написал известный советский и российский композитор Алексей Шелыгин.

Напоминаем, мнение, высказываемое в колонке, отражает видение автора и может не совпадать с позицией редакции ФАН.


«Три мушкетера» и Лондонский симфонический оркестр. Колонка Сергея Жигунова

Процесс создания музыки к фильму — дело муторное. Особенно — если это «Три мушкетера» и над тобой простирает крылья тень Максима Дунаевского.

Хочется как-то соответствовать.

Как-то громче и быстрее.

Споткнулись на теме дуэли — я хотел быстро. Композитор Леша Шелыгин написал.

Аранжировщик, который делал партитуры, сказал:

«Ни один оркестр это сыграть не сможет, только если записать медленно, а потом ускорить, но такие фокусы всегда слышны».

«А вдруг сыграют», — сказал я, и партитура ушла в Лондон.

«Не сыграют», — сказал аранжировщик.

Шелыгин промолчал. Он верил в хорошее.


Лондонский симфонический оркестр — главный оркестр мировой кинематографии. Он записал музыку ко всем мировым кинохитам — к «Бондам», «Индиане Джонсу», «Звездным войнам» и так далее.

При этом Лондонский симфонический оркестр не записывает музыку для сериалов. Когда я узнал об этом, было уже поздно — пришел отказ.

Пришлось хитрить и говорить, что мы снимаем фильм, из которого потом сделаем телеверсию. Мне ответили, что этот вопрос должен решать руководитель оркестра.

«А кто у нас руководитель?» — спросил я.

«Ну как же — Ее Величество», — ответили из Лондона.

И действительно, заглянув в интернет, я увидел, что оркестр находится под личным патронатом королевы Елизаветы II. После этого моя помощница накатала письмо королеве, и мы приготовились ждать. Сомнение было одно — не слишком ли много времени займет бюрократическая процедура?


Но английская королева оказалась быстрее нашего министерства культуры. На третий день мне ответили, что, мол, в порядке исключения они готовы записать музыку к «Трем мушкетерам».

Забыл сказать — худсовет рассматривает партитуру и принимает решение, достойна ли эта музыка, чтобы ее исполнил такой оркестр, или нет. Собственно, в композиторе Шелыгине я не сомневался, но это был первый опыт для нашей страны — ни разу Лондонский симфонический оркестр не работал ни с советскими, ни с российскими кинематографистами.

Я, естественно, хотел, чтобы запись проходила в первой студии «Эбби-Роуд», где писались «битлы». Но директор оркестра сообщил нам, что 79 музыкантов, которые необходимы для записи фонограммы, не поместятся в этой студии, и предложил знаменитую Air-студию, которая находится в здании церкви, восстановленной после Второй мировой войны.


Слева от входа в простой сосновой рамочке висит нотный лист, на котором карандашиком написана партитура для четырех инструментов и сверху наискось написано For Paul, а ниже Yesterday. Студия принадлежала Джорджу Мартину, продюсеру и аранжировщику The Beatles, — именно его рукой сделана запись на листе.


При входе мы с Лешей Шелыгиным «споткнулись» об этот листочек и дальше идти уже не могли. А потом мимо нас проскочил мужик в темном матросском бушлате.

«Таак», — подумал я и прошел в студию.

Половины музыкантов еще не было, хотя до начала записи оставалось всего минут пятнадцать...

«Все как у нас, — подумал я, — смена с девяти, а камеры выключаем в 11».

И начал искать глазами мужика в бушлате.

Он сидел за стеклом рядом с огромным старинным клавесином. Отпитая бутылка сухого стояла за клавесинной ножкой, мужику явно стало легче.

«Ты композитор?» — спросил он.

«Нет, я режиссер», — ответил я.

Он мгновенно потерял ко мне интерес.


Я прошел в аппаратную, где уже сидел бледный Шелыгин, рядом с ним около огромного, как взлетно-посадочная полоса, пульта суетился какой-то тинейджер.

«Кто звукорежиссер?» — спросил я у директора оркестра.

«Да вот же — Ник», — сказал он, показывая на тинейджера.

Я с сомнением начал рассматривать Ника, пытаясь определить, сколько ему лет. Настроение падало...

Директор, верно оценив тени, бежавшие по моему лицу, заржал и сунул мне iPad. На экране была открыта фильмография Ника в виде картинок с названиями фильмов. Первый фильм мне ни о чем не говорил. Я почувствовал озноб.

До начала записи оставалось минут восемь, но большей части музыкантов еще не было.

«Да ты дальше смотри!» — хохотнул директор и начал скроллить фильмографию.

Следующим фильмом значился «Шрек». Картинки быстро мелькали под пальцами директора, уже промелькнули «Гарри Поттеры» и все остальные «Пираты Карибского моря» — ничего слабее «Шрека» не появилось.


Экран остановился, и стало понятно, что последние четыре картины, где работал Ник, одновременно номинируются на «Оскар» (а всего номинантов было пять).

Краем глаза я увидел, что Ник широко улыбается, видимо он привык к такой реакции заказчиков на его внешность.

Двери студии распахнулись, и оттуда, как из вагона метро, посыпались музыканты.

До начала смены оставалось четыре минуты.

«А когда они будут репетировать?!» — нервно спросил я директора оркестра.

Леша Шелыгин, и без того похожий на Вицина, мог бы в этот момент выступить дублером в сцене из «Кавказской пленницы», где гайдаевская троица тормозит грузовик.

Оркестр заиграл. Без репетиций, в буфетных крошках и с похмеляющимся клавесинщиком.

79 музыкантов, как один человек, в этом немыслимом темпе, в котором, видимо, действительно нельзя играть.

Я, наверное, никогда этого не забуду.

Когда прозвучала последняя нота, величественный дирижер (его тоже звали Ник, Ник Ингман — он дирижировал оркестром, когда писали знаменитый «Титаник») повернулся в нашу сторону и спросил:

«Еще дубль?»

Это был провокационный вопрос, обращенный непонятно к кому. Он повис в воздухе, сделав ситуацию абсолютно нелепой. Дубль был не нужен.

Это было потрясающе! Они играли с одного раза! Лучшие музыканты этой планеты.

Мы потрясенно молчали, и Ник повторил вопрос.

«Нет-нет», — сказал Шелыгин.

«Мне не надо», — сказал Ник-звукорежиссер.

«Может быть вы?» — обращаясь ко мне еще раз спросил дирижер.

«Нет, ну что вы...»  — сказал я и, кажется, покраснел.


Добившись нужного эффекта, дирижер развернулся и объявил следующую композицию:

«Atos»!

Все перелистнули партитуру. В колонках аппаратной прошелестели нотные листы, и клавесинщик звякнул бутылкой беленького о ножку инструмента...

Шелыгин звонил в Москву аранжировщику:

«Они записали с первого раза!»

В тишине лондонской студии стало слышно, как где-то далеко на родине кто-то сказал:

«Мать вашу!»

Но скандал на записи все-таки случился.

В этом огромном интернациональном оркестре было двое русских — Валерий Гергиев и Роман Симович.


Рома Симович сопел.

На скрипке он играл божественно, а сопел — очень средне.

Произведение называлось «Любовь Д’Артаньяна» — тончайшие микрофоны с одинаковым удовольствием записывали и немыслимые звуки, которые он извлекал из скрипки, и Ромино сопение.

Звукорежиссер бился головой о пульт.

Симович брал меня за рукав, отводил в сторону и жарким шепотом дышал мне в ухо:

«Скажи ему, ну не могу я по-другому, здесь столько чувства!»

Роман Симович был первой скрипкой и выдающимся музыкантом, он хотел как лучше.

«Да пусть сопит», — сказал я Нику.

В глазах у Ника была тоска.

Но он был такой же виртуоз, как и Рома. Всю ночь после записи Ник вырезал Ромино сопение, в результате в фильме остались только божественная скрипка и большое чувство.

Еще одна маленькая история про музыку к мушкетерам и про Лондонский симфонический оркестр.

Любовь миледи, женщины битой жизнью, требовала соответствующего музыкального решения. Шелыгин хотел необычный звук — что-нибудь экзотическое, какую-нибудь «такую» флейту. Так и написали в Лондон. Мол, какое-нибудь «такое» на усмотрение оркестра.

Я так и не видел картину «Трудности перевода». Видимо, зря.

«Milady in love», — произнес дирижер, оркестр встал и вышел.

Я подпрыгнул:

«Что случилось?!»

«О, это ваша просьба об экзотическом звуке, — сказал директор оркестра. — Мы очень старались и нашли! Их всего трое в мире такого уровня. Хорошо, что один был в Шотландии».


В зал стремительно вошел невзрачный мужичонка со спортивной сумкой, из которой он быстро достал здоровый кусок бамбуковой палки.

«Что это?» — сказал Шелыгин.

«Так я и говорю. Это шикахачи — трое в мире: два в Японии, один — тут!»

Я полез в интернет. Там было написано, что шикахачи (сякухати) — это флейта, которую выдавали самураям в обмен на меч, если они уходили в монастырь. Что, дескать, флейта появилась в Египте, потом в XIV веке как-то попала в Японию.

«А куда все ушли?» — спросил я.

«Будем писать по одному», — сказал посерьезневший Ник.

«То есть тему дуэли — с одного раза и очень подробно, а тут — по одному?!»

Стало совсем интересно.

«Можно?» — спросил я.

«Да, пожалуйста», — ответил Ник.

Я побежал в зал.


Мужик держал в руках здоровенную бамбуковую палку, в которой было всего четыре дырки.

Я, конечно, помнил, что Бендер предлагал гнать самогон из табуретки — наверное, это возможно, но играть на этой штуке было нельзя ни при каких обстоятельствах!

Мужик достал ноты. Там у него был какой-то фа-диез минор.

Какой фа-диез минор на четырех дырках?

«Работаем», — скомандовал Ник.

Мужик дунул.

Нота в ноту в этом самом фа-диезе.

Звук рвал сердце.

Через семь минут он закончил, взял сумку и уехал в Шотландию.

Я до сих пор слушаю эту тему, и до сих пор непонятно — это играет человек или дует ветер?

Еще больше интересных подробностей этой истории в Instagram Сергея Жигунова.