Ракетный лом как материал для скульптур: интервью с художниками ( 14 фото )
Художники Игорь Елуков и Полина Тимофеева вместе с антропологом Макаром Терёшиным рассказали о том, как ракетный мусор находит применение в быту, представляет ли он радиационную угрозу, насколько сложно вывезти его с «полей падения» и в чём художественная ценность такого материала.
«Болото, Ёлкино», Архангельская область, 2022 год
Как именно вы превращаете обломки ракет в искусство, как «работают» ваши инсталляции?
Игорь Елуков: Нам был интересен сам феномен полей падения — то, как складываются взаимоотношения между людьми, металлом, лесными обитателями и мхом. Хотелось это исследовать и запечатлеть. Металл здесь выступает одним из действующих лиц, вокруг которого, впрочем, всё и вертится. При работе с ним наша задача заключалась в том, чтобы отыскать наиболее естественный для него самого способ соединения в объект, а объект — наиболее естественным образом вписать в среду.
Поначалу я отталкивался от семейного опыта обращения с этим металлом. Моя семья родом из деревни неподалёку от полей падения, и всё мужское население так или иначе было втянуто в этот промысел.
Всё детство эта тема была рядом — мы помогали взрослым клепать лодки, в меру своих детских сил. Играли на кучах разрезанных ракет. У местных в цене были прежде всего большие ровные куски. Их легко приспособить для любых нужд.
Поэтому, когда я размышлял об этой истории, мне казалось, что придётся придумывать объекты, резать металл по эскизу. Но когда мы начали работу, быстро выяснилось, что все сколько-нибудь ровные части ракет уже превращены во что-то полезное или сданы на металлолом. И то, что мы можем найти, — это то, что осталось неиспользованным из-за очень далёкого расположения от деревни и полной бесполезности в быту. И неудобства перевозки.
Полина Тимофеева: Металл, с которым мы столкнулись, отличается от того, который используют в быту местные жители. Обычно это ровные листы, из которых клепают лодки, или какие-то куски правильной формы, из которых можно сделать, например, очаг в избу.
Те остатки металла, которые мы обнаружили, совершенно непригодны для этих целей, для местных это мусор. Это разрывы, искорёженные куски металла. Сложно даже понять, чем они являлись. Они пролежали десятилетия в тайге, были взорваны, проросли растениями и мхом, укоренились в почве. Этот металл приобрёл пластику, которая ближе не к космическим ракетам, а к растительному миру.
Свои первые эксперименты мы начали в лесу — складывали объекты, как конструктор, из найденных кусков. Со временем у нас сформировались критерии. Конструктор как метод — наиболее подходящий. Нам не хочется этот металл пилить или ещё как-то менять. Важно было не переходить ту границу, за которой станет видимым явное присутствие художника, чтобы не заглушить своими идеями то хорошее и естественное, что уже в металле есть. В поисках сочетаний мы старались уйти от знакомых форм и образов, найти то сочетание, в котором он не будет напоминать нам что-то уже знакомое, а обретёт собственную выразительность.
Процесс работы над проектом
Процесс работы над проектом
Процесс работы над проектом
Процесс работы над проектом
Процесс работы над проектом
Процесс работы над проектом
Процесс работы над проектом
Процесс работы над проектом
Тяжело ли было вывозить обломки ракет из болот Коми и Архангельской области? Фрагменты резали на месте или тащили волоком на снегоходах и каракатах?
Игорь Елуков: Часть металла мы выкупили в металлоломе, а часть искали с охотниками в тех местах, где он ещё в очень небольшом количестве лежит. Нет, мы ничего не резали. Там нет кусков такого размера, которые надо резать. На месте собирали в кучи куски, разбросанные по большой территории, проводили отбор того, что брать, и несли на себе в лодку. А потом 100 км на лодке по мелководной реке до ближайшей дороги…
Это тяжёлая, но интересная работа. Вы можете посмотреть наш фильм «Поля падения» — он как раз об этом. Там этот процесс рассказан очень специфическим языком от лица человека, который руководил самой крупной бригадой по заготовке металла.
По каким признакам на местности вы отличали обшивку «Восхода» (а это 1963—1976 годы) от обломков более поздних моделей ракет?
Игорь Елуков: Мы работаем в полях, которые не используются как полигоны для сброса с 1976 года. Именно там падали первые ступени знаменитых «Восходов». Инженер с Байконура научил нас по клеймам на обшивке определять, что это за ракета.
Для местных, как мы уже говорили, сбор такого металла стал своего рода промыслом. Сколько в 90-х стоил килограмм ракетного дюралюминия и титана на нелегальных пунктах приёма и сколько могла заработать бригада за один выезд?
Макар Терёшин: За металлом ездили в основном не для продажи. В первую очередь это был качественный и надёжный материал для использования в быту. В деревнях металл покупали скупщики по бросовой цене, буквально рубль за килограмм. Прилично на нём могли заработать только те, кто занимался этим организованно, создавая бригады и вывозя металл в районные или областные центры.
А умельцы в деревнях действительно делали из ракетных обломков лодки-ракеты и сани-волокуши. И лодки-ракеты оказались настолько надёжны и удобны, что на сегодняшний день они почти полностью вытеснили традиционные деревянные лодки на одном из мезенских притоков. Однажды я видел печку в бане, собранную из части ракетного двигателя. А так лопаты, водостоки, оградки и даже самогонные аппараты — всё это делалось из ракет, на Мезени это можно увидеть повсеместно.
Игорь Елуков: Всё так, да. Но в момент зарождения этого промысла люди просто откручивали от ракет винтики и гаечки, чтобы использовать их в быту. В то время это была очень изолированная местность, без дорог, поэтому любые материалы были в большом дефиците.
Объект «Озёрная», Ленинградская область, 2025 год
Объект «№3»
Объект «№4»
А как деревенские жители гнули и клепали авиационный сплав без заводских станков?
Игорь Елуков: Технологий было много. И у каждого мастера свои секреты. Кто-то даже трактором гнул. Но основной инструмент — это кувалда и ручной заклёпочник. Это тоже очень интересная отдельная тема — история освоения этого материала в условиях дефицита инструмента. Мы посвятили ей отдельную главу в готовящейся сейчас книге.
Макар Терёшин: Мастерство работы с этим металлом совершенствовалось со временем. Даже разделка самой ступени — сложный процесс. Долгое время у людей банально не было подходящих инструментов. Приходилось пользоваться топорами и зубилами. Некоторые по знакомству делали специальные приставки к бензопиле, чтобы превратить её в подобие циркулярной. Сначала работали только с отрезками металла, из них делали основу для саней. Чуть позже придумали, как клепать лодки с помощью дрели и кувалды. У каждого мастера свои методы, люди подсматривали и учились друг у друга.
Насколько вам как художнику тяжело работать с ракетным металлом? Его вообще берут обычные болгарки и сварочные аппараты в мастерской?
Игорь Елуков: Это всё ещё обычный металл. В основном сплав алюминия. Он так же варится и режется, как и любой другой. Может быть, с большим пиететом. У него есть своя специфика из-за механического упругого напряжения внутри самого металла, которое надо учитывать при резке, иначе можно крепко получить резко распрямившимся листом.
Полина Тимофеева: Переход к болгаркам и сварочным аппаратам — это финальный этап. Сварить объект — дело пары часов.
Художественные поиски занимают значительно больше времени. Мы потратили на это несколько лет. Закончив эксперименты в лесах и переместившись в мастерскую, начали делать эскизы сотнями, складывая, перекладывая, прикручивая к стене и подвешивая. Ища сочетания. Это физически изнуряющая работа, потому что надо поднимать, переставлять, держать над головой, чтобы опробовать ту или иную идею, неочевидные сочетания, даже самые нелепые.
Сам металл довольно лёгкий, но с острыми краями и неудобных форм. Наше эскизирование ограничено временем (оно длится 3—4 часа), пока руки способны поднимать эти куски. Как только ты чувствуешь, что вот тот кусок ты сегодня не поднимешь, — пора ехать домой, эксперименты на сегодня закончились.
«Медведь», фотоловушка, Республика Коми, 2024 год
Вы как-то отмывали и чистили этот металл от болотной грязи и гари или оставили всё как нашли?
Игорь Елуков: Металл больше 50 лет лежал в лесах и болотах. Алюминий не ржавеет, но тоже изменяется от окружающей среды. Мхи, лишайники и водоросли покрывают обломки.
Нам очень нравятся эти детали — всё это невозможно воссоздать вручную, поэтому мы старались максимально сохранить его вид, только омыв водой и убрав то, что ещё не стало частью корабля.
Полина Тимофеева: Оставив кусок в озерине для съёмки и забрав его спустя полгода, мы обнаружили, что он покрылся новой патиной. Болотные воды пропитали его. Получается, он вобрал в себя ещё частичку истории. Форма, фактура и цвет — это такая дорожная карта. От этого металл стал только лучше!
Эти обломки фонят? Проверяли их дозиметром перед тем, как везти на выставку к людям?
Макар Терёшин: Радиоактивные ракеты — это общее место любого рассказа про космодром. Но на деле основной риск был связан с гептилом, очень токсичным топливом, на котором летала часть ракет, запускавшихся с Плесецка.
Местные достаточно быстро для себя определили, с каким металлом не стоит иметь дела и какой можно собирать. Ракеты, летавшие на гептиле, были окрашены белой краской, а те, что на керосине, — серой. Так и определяли. Белые — гептилки. Серые — керосинки.
Игорь Елуков: Вы озвучили один из самых распространённых мифов об этом металле. Да, конечно, мы проверяли. Но эти ракеты летали на смеси керосина и кислорода — в них нет ничего токсичного и тем более радиоактивного.
Беседовал Алексей Черников
Как вы считаете, превращение ракетных обломков в арт-объекты — это осмысленное переосмысление наследия космической эпохи или просто красивая попытка оправдать сбор металлолома?