Бардо Фабиани: человек, который снимал мечту ( 11 фото )

Итальянский фотограф Бардо Фабиани, в чьих жилах течёт русская кровь, знаком с большим миром моды не понаслышке. Он вырос в аристократической семье, свыше четверти века сотрудничал с Vogue Italia, работал с Линдой Евангелистой и Миллой Йовович, а также с Джорджо Армани, Роберто Кавалли и Кристианом Лакруа. Двадцать пятого сентября в петербургском музее современного искусства Эрарта стартует его выставка под названием «Память о прекрасном прошлом». Накануне открытия летописец золотой эпохи глянца рассказал о своей личной Belle Époque: русской бабушке, дружившей с Кандинским, великой Франке Соццани, эксцентричной Анне Пьяджи и моде, в которой ещё жила мечта.

Бардо, на этой неделе в музее современного искусства Эрарта открывается ваша персональная выставка. Почему вы решили провести её именно в России?

Потому что я люблю Россию. Моя бабушка была наполовину русской, а мама обожала вашу страну, говорила по-русски и в какой-то момент приняла православие.

И вы ведь сами уже бывали в нашей стране… Какой она вам запомнилась?

Впервые я приехал в Россию в 1989 году и был совершенно очарован людьми, которых встретил в Москве. Наверное, мне не стоит этого говорить: сейчас всё воспринимается слишком политически и кто-нибудь обязательно на меня рассердится, но я действительно люблю Россию. Мне кажется, в русских очень много душевности, воображения и поэзии.

Бардо Фабиани

После вашей первой поездки вы приезжали ещё — какие перемены заметили?

Когда я приехал впервые, всё только начинало меняться: шла перестройка, страна открывалась миру. Это было невероятное время. Потом я приезжал снова и видел, как Москва становилась всё более западной. Появилось много денег, их старались всячески демонстрировать. Всё стало гораздо сильнее вращаться вокруг потребления — и мне это нравилось меньше. Прежде в Москве было больше романтики.

С другой стороны, было приятно видеть, как город выбирается из бедности. Я говорю прежде всего о столице — не могу судить обо всей стране. Мне казалось лишь, что перемены происходят слишком быстро и принимают несколько преувеличенные формы. Но в целом они, конечно, принесли много хорошего. Сохранили такие места, как ГУМ, привели в порядок памятники, отреставрировали гостиницы. Город преобразился. Просто, на мой взгляд, в нём стало немного меньше романтики.

Вы говорите в основном о Москве. А в Петербурге, где пройдёт ваша выставка, вы когда-нибудь бывали?

Никогда. И поэтому я невероятно жду этой поездки. Я знаю, что Петербург — один из самых красивых городов Европы, да и всего мира. В моём воображении это очень романтический город: Зимний дворец, музеи, дворцы, каналы… Всё это давно существует у меня в голове как образ, поэтому мне очень хочется наконец-то увидеть его своими глазами.

Вы упомянули, что ваша бабушка была русской. Расскажите немного о ней.

Бабушка была потрясающей, невероятно масштабная, удивительная женщина! Из алкоголя пила только водку. И у неё были самые красивые руки, какие я когда-либо видел: очень выразительные, с длинными пальцами и множеством проступавших голубых вен. Она была уже пожилой, и эти руки почему-то всегда заставляли меня думать об уязвимости и «голубой крови».

Бабушка была очень русской, словно персонаж фильма или пушкинской повести, именно такой я её помню. И она была настоящей главой семьи. Иногда я обедал у неё дома (мне тогда было семь или восемь лет), и однажды мама пришла как раз после того, как бабушка налила мне немного портвейна. Мама страшно рассердилась: «Зачем ты даёшь ему портвейн?» Бабушка посмотрела на неё и ответила: «Это мой дом, и я делаю здесь что хочу. Уходи». И мама ушла. А ведь она сама была женщиной с очень сильным характером — но бабушку побаивалась. А ещё она просто обожала жизнь. И была большой подругой Кандинского.

Справа: Дональд Сазерленд

Ничего себе! Говорят, среда формирует человека — его сознание, поведение, отношение к жизни. Вы с этим согласны? Насколько на нас влияет то, где и среди кого мы растём?

Конечно, от того, где и как вы выросли, во многом зависит ваше отношение к жизни, образ мыслей, определённая манера поведения. Посмотрите на людей, которые за последнее столетие добились огромного успеха и заработали большие состояния: многие из них начинали с нуля. Они были голодны — им хотелось добиться успеха, получить всё. А люди из среднего класса часто остаются в рамках своей среды.

С аристократией всё иначе: одни теряют себя, другие продолжают чем-то заниматься, но в любом случае их происхождение остаётся с ними. Если вы растёте в именитой семье, окружённые красивыми вещами, красота становится для вас чем-то естественным. И впоследствии вы будете искать её повсюду. Если же вы выросли в другой среде, то и красоту, скорее всего, будете искать другую — более непосредственную, резкую. Возможно, вам захочется шокировать, поразить человека. Такая красота может быть гораздо более агрессивной — и в искусстве, и вообще. И конечно, если за вашим столом оказываются великие художники, выдающиеся люди или крупные политики, они влияют на то, как вы смотрите на жизнь. Вы учитесь существовать среди разных людей и чувствовать себя свободно в самых разных обстоятельствах. Вы готовы и к серьёзным разговорам, и к совершенно пустым — потому что последних, поверьте, тоже хватает.

Не менее важно и образование. К сожалению, у людей из бедных семей далеко не всегда есть доступ к хорошему образованию. А ведь качественное образование для молодых людей — одна из основополагающих вещей и для Европы, и для всего мира. Оно способно изменить всё.

Вы выросли среди аристократов, художников, людей из мира моды. Ваши родители — Симонетта Колонна ди Чезаро и Альберто Фабиани — были ведущими итальянскими кутюрье и стояли у истоков итальянской Alta Moda. Получается, семья во многом определила ваш выбор профессии — если этот выбор вообще был?

Безусловно. У меня не было того таланта к созданию одежды, которым обладали мои родители. Мне бы очень хотелось заниматься тем же, и отец тоже хотел, чтобы я продолжил их дело, но я совершенно не умел рисовать.

При этом я вырос в мире моды. Для меня было совершенно естественно видеть, как родители целыми днями работают с моделями: примеряют на них одежду, что-то рисуют, кроят, а вокруг постоянно трудится множество людей. Мода была для меня не профессией, а образом жизни.

Я решил стать фотографом, потому что чувствовал себя в этом мире абсолютно комфортно. И потому что любил женщин. Так что всё сошлось. Думаю, другой профессии у меня просто не могло быть.

Симонетта Колонна ди Чезаро, мать Бардо

А вы помните самую первую фотографию, которую сделали? Необязательно модную — просто первый снимок в вашей жизни. Хотя в вашем случае мода и жизнь, кажется, почти неразделимы.

Помню. Более того, в каком-то смысле именно из-за этой истории я и стал фотографом. Когда мне было лет одиннадцать, отец подарил мне маленький фотоаппарат Comet. Мы собрались на Капри, ждали паром. Родители сидели за большим столом со своими друзьями — человек десять. Я был ребёнком, на меня никто особенно не обращал внимания, и я сидел где-то с краю. В те времена дети вообще нечасто обедали и ужинали вместе со взрослыми, поэтому к таким компаниям я не привык.

Перед обедом мама сказала мне: «Чтобы сделать хорошую фотографию, нужно снимать естественно. Люди не должны замечать, что ты их фотографируешь, тогда они будут вести себя непринуждённо». Я запомнил её слова. За обедом мне стало ужасно скучно, все разговаривали, и в какой-то момент я сделал снимок. Потом радостно сказал: «Мама, мама, я сделал отличную фотографию! Никто даже не заметил, что я снимаю: все отвернулись от меня». Она ответила: «Идиот! На фотографии должны быть видны лица!» Меня это ужасно задело. И я подумал: «Ну хорошо. Тогда я стану фотографом и буду снимать лица». Наверное, это и есть первая фотография, которую я действительно помню.

Вы много лет проработали в итальянском Vogue с Франкой Соццани. Она была своего рода иконой и превратила журнал в нечто гораздо большее, чем издание о моде и искусстве. Её Vogue был ярким, авангардным, острым, не обходил стороной политику и социальные проблемы — и при этом оставался модным журналом, глянцем в лучшем смысле этого слова. Какой вы её запомнили?

Франка была одним из самых выдающихся людей, которых я встречал в жизни. Потрясающим человеком и великим редактором. А со временем она стала ещё и моим близким другом.

У неё был очень сильный характер. И при этом она обладала редким для руководителя качеством — умела делегировать. Она собрала команду людей, которым доверяла и в которых верила, и была невероятно им предана. Если Франка поручала тебе работу, то не вмешивалась. Она знала: раз задание досталось именно тебе, ты справишься. Она доверяла тебе и отдавала всю ответственность. Это было удивительное ощущение, потому что ты чувствовал, что твоя работа действительно важна. При этом ещё до начала съёмки Франка уже словно видела, каким будет результат — не только твой, но и всей команды. У неё в голове существовал образ журнала целиком. И, на мой взгляд, итальянский Vogue тех лет был самым красивым журналом из когда-либо существовавших.

Когда я работал с Анной Пьяджи над разворотами с фотографиями из-за кулис модных показов, Франка ни разу не сказала нам, на какой именно показ нужно пойти. Ни разу не потребовала: «На этих страницах обязательно должен быть Dior или Valentino». Она никогда не указывала мне, какое платье фотографировать. Ничего подобного. Она оставляла полную свободу.

Помню одну из первых съёмок, которые я делал для Франки. Она сказала: «Поезжай на Капри и привези мне материал про исламский Капри». Я спросил: «Что именно ты имеешь в виду?» До этого я работал в Англии, где всё было организовано заранее: тебе покупали билет, бронировали гостиницу, составляли программу. А Франка просто сказала: «Езжай». Я отправился к её секретарю и спросил: «Хорошо, а в каком отеле я остановлюсь?» — «Не знаю. Решай сам». — «А кого мне фотографировать?» — «Кого захочешь». Мне сказали только: поезжай туда и организуй всё так, как считаешь нужным. Именно так Франка и работала: она практически не давала тебе указаний. Ты возвращался с тем, что увидел сам. В итоге вместо запланированных шести страниц она отдала той истории десять. Она принимала твоё видение, потому что именно ради него тебя и выбирала. Для неё было принципиально важно, чтобы у каждого фотографа был собственный взгляд. Поэтому она умела дать человеку такое задание, с которым именно он практически не мог провалиться. Она точно знала, что каждый из нас способен ей принести. В этом и заключалась её огромная сила.

Клаудия Шиффер / Кейт Мосс

Фанни Ардан (слева)

Ещё мне кажется, что за пределами редакции она была совсем другой — очень тёплой, душевной.

Франка была удивительным человеком. В работе — невероятно сильной. А в личной жизни, рядом с любимым мужчиной, становилась мягкой, нежной, очень ласковой. Наблюдать этот контраст было удивительно и очень трогательно. Мне её очень не хватает. Она была одним из самых прекрасных людей, которых я встречал.

Вы уже упомянули Анну Пьяджи — ещё одну легенду мира моды, с ней вы много лет не только работали, но и по-настоящему дружили. Со стороны она казалась невероятно яркой, но какой она была в жизни?

Анна знала о моде больше, чем кто-либо из людей, которых я встречал. Она была истинным экспертом, не просто любила моду — жила ею. Каждый день для неё был словно модный показ: она могла переодеться три-четыре раза. И да, она была довольно экстравагантной. Помню нашу первую совместную работу — кажется, это было в 1996 году, во время Недели высокой моды в Париже. Первым был показ Versace в Ritz. Мы приехали, вышли из машины — и вы не можете себе представить, как Анна была одета! А я, наоборот, всегда предпочитал классический стиль. В ту же секунду к нам бросились фотографы. В первый раз мне было ужасно неловко, потом я привык, и мы уже вместе смеялись над её нарядами и обсуждали их.

Но при всей своей экстравагантности Анна была одним из самых добрых и милых людей, которых я знал. Невероятно тёплым человеком. Она жила ради моды и обожала всё театральное, преувеличенное, нарочитое. Ей нравилась эстетика дрэг-культуры — мужчины, которые создают невероятно яркий женский образ. И сама она всё время словно играла с собственной внешностью.

Анна была ужасно смешной — в лучшем смысле слова. Мы постоянно хохотали. Четыре раза в год ездили вместе из Милана в Париж, иногда с моим ассистентом, и прекрасно проводили время. Работать с ней тоже было удивительно легко: мы прекрасно понимали друг друга. Мы встречались и вне работы — обедали, ужинали. Мне вообще очень повезло с женщинами в жизни. Моя мать была потрясающей женщиной. Потом появились Франка, Анна, моя жена. Всю жизнь меня окружали удивительные женщины.

Но Анна занимала особое место. Она была мне кем-то вроде старшей сестры или любимой тётушки. И она обожала веселиться: танцевать, выходить в свет, ходить на вечеринки, есть, пить — любила жизнь во всех её проявлениях. Она была настоящей bon vivant и при этом человеком огромной культуры. Когда мы приезжали в Париж, первым делом отправлялись в Chanel, затем — в Dior. Причём Анна могла взять вещь из кутюрной коллекции, сшитую на девушку 36-го размера, и совершенно её преобразить: что-то обернуть вокруг талии, штанину превратить в рукав, соединить несколько вещей, а сверху добавить, скажем, фартук из McDonald’s. И каким-то невероятным образом всё это работало. Она была настоящей волшебницей в обращении с одеждой. И просто замечательным человеком.

Бардо Фабиани с Анной Пьяджи

Не могу не спросить про ещё одну легендарную женщину из мира моды. Я знаю, что вы дружите с Эвелиной Хромченко. Как вы познакомились?

На модных показах. Это было лет тридцать назад, в самом начале её карьеры. Эвелина тогда только входила в мир большой моды и, как мне казалось, немного терялась в нём. Я увидел красивую миниатюрную блондинку — невероятно энергичную, которой очень хотелось что-то делать, двигаться вперёд. Так мы и подружились.

Работать вместе мы практически не могли: она занималась российским Harper’s Bazaar, а я — итальянским Vogue. Но между нами сразу возникла какая-то человеческая связь. Я не могу судить о ней как о профессионале, потому что мы никогда не работали вместе. Но я вижу, насколько она влюблена в своё дело. Она всегда стремится сделать всё как можно лучше и умеет полностью отдаться происходящему, увлечься атмосферой — а это очень важно. Я очень ценю Эвелину. И очень благодарен ей за то, что она написала небольшой текст для моей выставки.

Бардо, вы снимали моду много десятилетий и своими глазами наблюдали, как она меняется. Что принципиально изменилось в ней? На мой взгляд, она стала более коммерческой, из неё ушла мечта. Вы согласны с этим?

Безусловно. Из моды ушла мечта. Мне кажется, здесь произошло примерно то же, что и с фотографией после появления цифровых технологий, а теперь и искусственного интеллекта. Когда я работал модным фотографом, дизайнеры делали всё сами. Они придумывали, создавали — коллекция была частью их личности, воплощением их собственного видения. Сегодня, как мне кажется, всё чаще приходит человек, отвечающий за продажи, и говорит: «Мне нужны три пальто, две пары брюк и одна юбка. Сделайте». Это уже не естественный творческий процесс. Всё диктуют люди, отвечающие за продукт и продажи.

Мне кажется, одним из немногих, кому удалось сохранить ту самую мечту, был Джон Гальяно. Остальные в той или иной степени её утратили. Коммерция взяла верх.

Я смотрю сегодня на одежду и часто не чувствую ничего. И думаю: слава богу, что я больше не снимаю моду. Журналы тоже невероятно изменились. Но ведь изменилось и само общество. Возможно, всё именно так и должно быть. Наверное, я уже слишком стар, чтобы об этом судить. Именно в тот момент, когда перестаёшь понимать происходящие перемены, начинаешь чувствовать собственный возраст.

Но почему вы перестали снимать?

Всё произошло естественно. Когда умерла Анна, а затем Франка, что-то закончилось. Я больше не видел прежнего смысла продолжать. Изменилась одежда, а за ней почти сразу — журналы. Мне кажется, я принял правильное решение — уступить пространство молодым и уйти из индустрии, которую уже переставал понимать. В этом не было никакой драмы. Это был совершенно естественный процесс. Теперь я фотографирую цветы.

Ваша выставка в Эрарте называется «Бардо Фабиани. Память о прекрасном прошлом». Означает ли это, что прошлое кажется вам прекраснее настоящего и belle époque закончилась? Или человеку вообще свойственно идеализировать прошлое?

Красота меняется. Прошлое — это моя реальность, потому что моя жизнь во многом уже принадлежит прошлому. Но красота никуда не исчезает. Просто сегодняшние люди видят её иначе. И это прекрасно, потому что это их красота и они её понимают. Когда в 1960-е появились Beatles и Rolling Stones, наши родители не выносили эту музыку — просто не понимали её. Теперь то же происходит с моим поколением. Я смотрю на сегодняшнюю красоту и понимаю, что это уже не моя красота. Я её не всегда понимаю. Но название выставки связано ещё и с тем, что в ней присутствуют мои родители. Эта выставка не только о моих фотографиях — она вообще о моей жизни. В ней есть и тот старый мир высокой моды, которого в прежнем виде больше не существует. Это весь путь, который я прошёл.

Название придумала Анна Алексеева (куратор проектов и выставок в петербургском музее современного искусства Эрарта. — Прим. ред.), и, мне кажется, оно очень точное. Потому что речь действительно идёт о чём-то оставшемся в прошлом и при этом глубоко принадлежащем мне. И я обязательно должен поблагодарить одного человека — Андреа Беллузо. Именно благодаря ему я познакомился с Анной и Эрартой, где у Андреа тоже проходила выставка, и он настоял на том, чтобы выставку сделали и мне. Это было очень щедро и великодушно с его стороны. Я вообще невероятно счастлив. И безумно рад, что еду в Петербург.

Мода действительно потеряла душу и превратилась в конвейер ради продаж, или это просто ностальгия старшего поколения, которому всегда кажется, что раньше трава была зеленее?