«Снять нужно гениально»: Учитель о 60 сменах, дожде и гении ( 6 фото )
Создание киноленты о Дмитрии Шостаковиче постоянно сталкивалось с непредвиденными обстоятельствами: ливень начинался ровно в тот момент, когда по замыслу должно было светить солнце, а исполнитель неверно держал скрипку. Несмотря на все преграды, режиссеру удалось уложиться всего в шестьдесят съемочных дней. Подробностями работы над проектом мастер поделился в эксклюзивном материале, приуроченном к его юбилею.
Алексей Учитель
У несостоявшегося футбольного тренера обязан спросить: как вам чемпионат мира?
Матчи смотрел выборочно, но симпатизировал сборной Франции. Правда, только до полуфинала (смеется). В решающей игре уже болел за испанцев.
Кстати, Шостакович был преданным поклонником «Динамо». Начиная с тридцатых годов он скрупулезно фиксировал все результаты и турнирные таблицы. Настоящий фанат — до самого конца. Об этой его страсти даже написана книга Дмитрия Брагинского «Шостакович и футбол. Территория свободы». Для композитора футбол был своеобразной отдушиной: его всегда размещали на так называемой правительственной трибуне, где находилось высокое начальство, и он частенько покрикивал на них, выражая недовольство игрой. В одной из рабочих версий сценария этот эпизод даже присутствовал, но в финальную редакцию он не попал.
Ваша новая картина «Шум времени» — не байопик о Шостаковиче и даже не экранизация одноимённой книги Джулиана Барнса…
Верно. Название «Шум времени» мне показалось невероятно точным для нашего фильма. И придумал его вовсе не Барнс, а…
...Мандельштам.
Совершенно справедливо, именно так он озаглавил свои воспоминания. Поэтому наша лента не является экранизацией романа Барнса, хотя название может ввести в заблуждение тех, кто знаком с его творчеством. У нас другая история. Первая половина фильма погружает зрителя в тридцатые годы: мы видим молодого Шостаковича, его головокружительный успех, безоблачное счастье и последовавший за этим удар. Затем резкий скачок в семидесятые — та самая знаменитая поездка в США. После этого мы перемещаемся в конец сороковых, а оттуда вновь возвращаемся в семидесятые… Повествование строится не по хронологическому принципу, а по законам памяти.
Почти «Оппенгеймер»!
Изначально я не хотел снимать традиционный байопик, поэтому мы создали, как я уже неоднократно говорил, притчу о гении. Я осознавал, что могут возникнуть сложности с наследниками, однако они не имеют прав на имя Шостаковича. А вот на его музыку — имеют.
В любом исполнении?
В любом. Авторские права действуют семьдесят лет после смерти создателя. В нашем случае — почти до 2050 года.
И что тогда будет звучать в фильме?
Наша оригинальная музыка.
Мой близкий друг и выдающийся композитор Леонид Десятников, узнав о противостоянии родственников, порекомендовал мне чрезвычайно одаренного молодого человека из Ростова-на-Дону — Антона Светличного. Леня сам прекрасный стилист, но он, к сожалению, уже долгие годы не работает в кино по разным обстоятельствам. В итоге с оркестром мы записали две версии — Шостаковича и Светличного. И все музыканты, включая замечательного дирижера Федора Леднева и композитора картины Юрия Красавина, были изумлены тем, насколько блестяще все получилось у Антона. Я уже демонстрировал фильм некоторым зрителям, и даже те, кто великолепно знает музыку Шостаковича, отмечали, что все звучит чрезвычайно органично. Не «похоже», а именно идеально подходит для фильма.
Как выглядит такая «музыка по мотивам»?
Например, у нас есть композиция, отсылающая к песне Шостаковича «Родина слышит», которую я обожаю и даже использовал ранее в другом своем фильме. Антон сочинил собственную версию, а наш поэт Богдан Королек написал новые слова. Здесь, безусловно, неприменимы оценки «хуже» или «лучше», но результат действительно впечатляет.
Вы же слушали Шостаковича вживую?
Да, в Большом зале филармонии в Петербурге. Тогда еще Ленинграде. Мне было тогда, кажется, девятнадцать лет.
Каким вы его запомнили?
Довольно пожилым, хотя по нынешним меркам ему было не так уж много лет. У меня не было ощущения величия, если вы об этом спрашиваете. Сейчас, когда я прочитал и узнал многое, его выступление вспоминается уже совершенно в ином свете.
А сейчас вы ощущаете, что не просто так тогда «встретились»?
Я убежден, что все не случайно.
Даже это мимолетное совпадение было мне зачем-то необходимо. И мой отец, режиссер Ефим Учитель, пересекался с Дмитрием Дмитриевичем, хотя они и не работали вместе напрямую. Седьмая симфония звучит в отцовском фильме «Ленинградская битва». Да и других жизненных пересечений оказалось предостаточно. Мне знакомы многие проблемы и кризисы, через которые проходил Шостакович. Конечно, у меня все было мягче, но в определенных вещах я его очень хорошо понимаю.
В интервью «Сеансу» вы рассказывали про один эпизод из жизни Шостаковича, когда у него случился сердечный приступ на вручении партийного билета…
Да, и это не единственный случай. В 1948 году ему неожиданно позвонил Сталин и поинтересовался, почему тот отказывается ехать на Конгресс мира в США. Когда Шостакович деликатно сослался на запрет своей музыки, Сталин сделал вид, что крайне удивлен, и велел разобраться. На следующий день музыка Шостаковича была разрешена. Кстати, сын Шостаковича, Максим, услышав в трубке голос Сталина, вырывал у отца телефон и умолял: «Дай послушать!»
И Шостакович поехал на конгресс?
Конечно, он там выступал. Сохранилась даже хроника: невероятное количество фотографов, журналистов, просто море людей. Шостакович читал по бумажке — произносил то, что от него требовалось, в том числе критиковал Стравинского. После выступления ему стало плохо: настолько он внутренне не принимал происходящее.
Вы посещали какие-то «места» Шостаковича?
В Репино, где находится Дом творчества композиторов, сохранился его коттедж. Он почти не тронут, но это не музей, там живут люди. Я часто приезжал туда к замечательному пианисту Алексею Гориболю, который консультировал меня по музыке и для этого фильма, и для многих других моих работ.
Там находится удивительный монумент: прямо перед этим коттеджем стоит огромная, непропорциональная по отношению ко всему, что есть вокруг, голова Шостаковича. Не могу сказать, что она как-то плохо сделана, просто в сочетании с местностью и этим скромным домиком впечатление незабываемое. Один из любимых учеников Шостаковича, кстати, снимал его на любительскую камеру в этом коттедже, я эти кадры видел. Там же стоит рояль, за которым сочинял Шостакович. Так что какие-то ощущения, конечно, собирал и таким образом.
Вы упоминали, что очень сложно было снимать сцену похорон Сергея Прокофьева: его тело, как известно, несли крышами, потому что они умерли со Сталиным в один день и на улицу было не выйти. А были ещё какие-то сцены, которые вам чисто физически было трудно снимать?
Все (смеется). Потому что каждую сцену необходимо снять на пределе своих возможностей — настолько хорошо, насколько ты способен в данный момент. Это вроде бы очевидная задача, но попробуйте этого добиться. С гробом, действительно, были тяжелейшие съемки: это первая экранизация похорон Прокофьева вообще. Массовку позвали 500 человек, это было начало ноября, так что снимать мы могли до пяти вечера, дальше уже темнело. А что такое 500 человек массовки? Это минимум 25 гримеров, 25 костюмеров…
И сколько вы готовили сцену?
Сначала всех нужно было привезти.
Автобусы начинали приезжать в час ночи, в то же время выходила первая бригада гримеров. Те, кого привезли в час, к семи утра уже были готовы сниматься. Те, кто их гримировал, ложились спать до следующего дня, а их сменяли еще 25 таких же гримеров, 25 таких же костюмеров. И вот когда мы с оператором Максимом Осадчим были уже готовы, полил проливной дождь. Мы это предвидели, на всю толпу надели голубые дождевики. Массовку специально одевали в темное, чтобы было ощущение черной массы, а тут она обернулась огромной голубой волной. Смотрелось это удивительно красиво, но время шло, а мы еще ничего не сняли.
А снять нужно гениально!
Именно так. Мало того что самому нужно не запаниковать, так еще и всю съемочную группу убедить, что все в порядке. И мы на самом деле хорошо справились: такой огромный фильм с невероятным количеством массовки сделали за 60 смен.
Какие ещё были трудности?
Этого еще никому не рассказывал: мы снимали футбольную сцену. Необычную. 1948 год, по сюжету Шостаковича вместе с Прокофьевым в числе прочих музыкальных деятелей отправили в Дом композиторов в Иваново писать патриотическую музыку после сокрушительного постановления о формализме. И вот они там вдвоем против молодых композиторов играют в футбол. По всем прогнозам, небо должно было быть ясным, мы на это рассчитывали, но с утра стали собираться тучи и, как только мы приготовились к съемкам, полил дождь…
Вам прямо везёт.
Не то слово. Интуиция мне подсказала, что сцену нужно полностью переделать: вместо того чтобы они в белой одежде играли под солнцем, мы этих двух гениев отправили под проливным дождем биться в грязи. Поставили еще две дождевые установки. Получилось такое месиво. Вот это нужно было сообразить мгновенно. И я потом ни разу к этой сцене не возвращался, ни разу не думал: «Елки-палки, надо было солнца дождаться!»
А много было таких «спонтанностей»?
Немало. Мы, например, снимали вечеринку у Тухачевского, там были массовые танцы. Разработана эта сцена была, условно, на 200 кадров, а сняли мы ее четырьмя. Этим решением я горжусь, потому что это не упрощение: наоборот, психологически намного сложнее столько всего уместить, и хореография сцены совсем другая, и актерам нужно быть точнее, никому нигде не опоздать, чтобы возникло ощущение единого потока.
Ни о чём потом не жалели?
Был один момент, который мы упустили.
Тухачевского в фильме играет Данила Козловский, и я очень горжусь, что удалось его уговорить на небольшую, но очень значимую роль. Мне было важно создать образ не просто маршала, но еще и мецената, покровителя искусств, как это было, между прочим, в действительности. Дане это удалось великолепно, но не в этом дело. На вечеринке он играет на скрипке, и это единственный раз за фильм, когда зрители-музыканты «не верят». Сыграл он блестяще, но тут мы кое-что «просмотрели»: смычком он водил правильно, а рука на грифе была неподвижна. Сейчас бьемся над тем, чтобы это исправить.
Нейронкой?
Там сложнее: нужно сделать 3D-модель Дани, переместить его пальцы… Понятно, что это небольшая проблема, но лучше бы такого не допускать.
Одновременно с «Шумом времени» вы, если ничего не путаю, питчили сериал о последней дуэли Пушкина, но так его и не сняли. А почему?
Потому что вышли два других проекта: «Пророк» с Юрой Борисовым и «Натали и Александр» на «Первом канале». Поскольку один большой сериал про Пушкина уже был, мне дали понять, что «хватит». Хотя это совершенно потрясающий сценарий Арифа Алиева, который он написал за шесть лет до этого.
Это же какая-то детективная история?
По сути, да: император дает следователю задание расследовать роковую дуэль Пушкина с Дантесом, разобраться в ее истинных причинах.
Ариф блестяще сопоставляет факты, выявляет несостыковки и противоречия официальной версии. Это история позднего Пушкина, совершенно пронзительная. Думаю, смутило еще, что Пушкин получился нестандартный. Но невероятно живой, похожий на каждого из нас в своих устремлениях: он хочет любви, признания, денег. И в то же время не похожий ни на кого, наделенный особым даром. Очень сильный проект.
А в «Пророке» вам Пушкин понравился?
Я признаю выбранную форму, это интересное жанровое решение, и такое кино, безусловно, может быть, но для меня оно просто не про Пушкина. Правильно, что играет там Юра Борисов, а в остальном… Я ведь, кстати, предлагал Борисову роль в «Шуме времени», только не главную.
И что, отказался?
Он мне позвонил и сказал: «Классный сценарий». Я ответил: «Давай встречаться». Встретились, и уже в разговоре я понял, что ему интересно сыграть Шостаковича. Пробы мы, конечно, провели, и он очень оригинально это сделал, но я понимал, что структура тела у него совсем другая.
Слишком мощный.
(Смеется.) Ну да. Расстались мы замечательно: договорились, что в следующем проекте он у меня сыграет главную роль.
А есть уже следующий сценарий?
Есть два замысла. У Стругацких была ранняя вещь, называется «Малыш». Не читали? Это фантастика, но очень человечная. Это первый замысел. Второй — пока только в планах, но мне хочется сделать сериал о Булгакове. Мой любимый Цыганов, который сыграл у меня уже в четырех картинах, недавно играл в «Мастере и Маргарите», так что это место пока вакантно. Но здесь мы только подступаемся, сценария еще нет.
Но есть и третий замысел: недавно вас где-то поймали репортёры, и вы рассказали, что хотите сделать вторую «Прогулку». Точнее, снимать её будет ваш сын, Илья, а сниматься — ваша дочь Аня Пересильд и Ваня Дмитриенко.
(Смеется.) Да, был такой бал Вани Дмитриенко по поводу его концерта в «Лужниках», и ко мне подскочила какая-то девочка. Я даже не запомнил, что ей ответил, а на следующий день это уже было во всех новостях.
Мне действительно очень много раз предлагали сделать вторую «Прогулку», чуть ли не каждый год, но я принципиально отказывался. А Илья вот захотел попробовать, и мы решили, что было бы интересно сделать такую историю. Окончательного сценария еще нет, но появилась идея соединить Ваню и Аню. Играть они будут не самих себя, а совсем других персонажей. Хотя, мне кажется, здорово будет, если использовать песни Вани. Вот такая идея у нас родилась.
А концепция прежняя, «реальные полтора часа»?
Да, только гулять будут не по Петербургу, а по современной Москве.
Но ведь и Ваня, и Аня очень известные люди. Прикол «Прогулки» был в том, что это как будто вообще не игровое кино: молодые ребята гуляют по Питеру, а мы за ними подглядываем. Здесь такого эффекта добиться будет трудно.
Здесь будет другая история, но… Вопросов очень много (улыбается).
Надо проделать огромный путь — от замысла к конкретному сюжету. Илья изначально думал немного в другую сторону, и был даже написан сценарий, только там были две девушки и парень, как бы такая инверсия. Но в таком случае выше риск, что ничего не получится. С Ваней и Аней сложность в том, что они правда известные, и к ним все равно нужен кто-то третий… Но потенциал здесь есть. Как я это на балу сказанул так смело? (Смеется.)
Раньше от предложений снять вторую «Прогулку» вы отказывались. Почему решили согласиться теперь?
Мне кажется, прошло уже достаточно времени, чтобы попробовать еще раз. Тем более что уже не я буду снимать, а Илья. Понятно, что всякие культовые фильмы трудно продолжать. Сколько было попыток переснять Гайдая, еще какую-то советскую классику. Но все равно пробуют — наверное, потому что оригинальных идей мало. И столько сказок снимают по той же причине.
Беседовал Егор Спесивцев
Стилист: Екатерина Марченко
Груминг: Ольга Глазунова
Как думаете, история о гении, снятая без его музыки, вообще имеет право на существование или это уже не про Шостаковича?