Евгений Шварц: «Я ссу театра» — откровенное интервью о страхе, Капоте и спасительной музыке ( 7 фото )

В Театре Ермоловой состоялась премьера постановки Талгата Баталова «Гастроли в Ленинград». Спектакль рассказывает о первом визите труппы Everyman Opera с оперой Джорджа Гершвина «Порги и Бесс» в Советский Союз в 1955 году. В составе американской делегации тогда был и писатель Трумен Капоте, позже написавший очерк «Музы слышны». Его образ на сцене воплотил Евгений Шварц. В беседе он рассказал, почему актёру полезно быть «лабрадором», какие запахи вызывает проза Капоте и какое отношение к этому имеет музыка Мадонны.

Евгений, вы не раз признавались, что кино вас привлекает больше, чем театр. Это всё ещё так?

Смотреть театр я не люблю. Если говорить о работе в постоянной труппе — да, это рутина. Но отдельный проект — совсем другая история. Подготовка заняла два месяца, и я понимал, что на это время придётся забыть о личной жизни, съёмках, деньгах и привычном комфорте. Нужно было выйти из зоны комфорта и раскачаться. Только к тридцати годам я осознал, что пора это сделать. Раньше я не отказывался от театра — я его «ссал». А потом понял: нужно идти туда, где страшно.

Что именно вас пугало?

Сцена и театральные актёры, которые всё знают и умеют. Они живут в этой стихии, умеют правильно распределяться по сцене. Мне было очень интересно наблюдать за коллегами — Наташей Горбас, Антоном Колесниковым, Юлей Волковой. Это прекрасные, умные, тонкие артисты. Они меня ничему не учили, разумеется. Но я десять лет практически не играл в полноценных спектаклях. Были творческие вечера, корпоративы, но не было партнёрства, когда ты ведёшь историю вместе с кем-то за ручку. Всегда была надежда только на себя. А в театре этой надежды нет — приходится выкарабкиваться вместе. Плюс режиссёр, который говорит, что делать... Всё это долгое время меня пугало и отталкивало. Добавьте сюда киношную профдеформацию. В кино всё камерно, можно говорить так, как удобно. А на сцене нужно «доводить» окончание фразы — это дополнительное препятствие, ещё одна мышца, которую надо качать. Мы боимся того, где сложно, поэтому я решил, что пора.

После десятилетнего перерыва это, должно быть, вдвойне сложно.

Перерыв — громко сказано. В последний раз я выходил на сцену в институте. И это были другие спектакли, совсем не такие роли. Здесь роль специфическая во всех отношениях — я боялся перекривляться и переусердствовать. Боялся сравнений с двумя великими артистами, которые уже играли Капоте. У меня есть небольшая скидка: мы показываем молодого писателя, в отличие от Сеймура Хоффмана и Тома Холландера, которые играли его в более взрослом возрасте. Так что если я где-то переборщу — это не кривляния, это он молодой!

Неужели за всё это время не было театральных предложений? Почему согласились именно сейчас?

Предложения были, и неоднократно, особенно после медийных взлётов. Звали в мюзиклы — я один раз согласился и пожалел. Здесь всё сошлось: во-первых, Олег Евгеньевич (Меньшиков), во-вторых, моя жена София, которая уже практически корифей Ермоловского театра. Я просто знал, что там окажусь. В-третьих, Талгат. Мы не были близкими друзьями, но давно общались, переписывались. Так сложилось, что ему назвали мою фамилию, он назвал фамилию Ташимова, они вместе подошли к Олегу Евгеньевичу. Олег Евгеньевич меня знал и с ходу согласился, без проб. Наверное, он просто «психанул».

Всё случилось так, как должно было.

Думаю, да. Если это разбирать и подробно обговаривать, степень ценности как-то принизится.

Страх перед театром прошёл?

Последние два дня я живу только желанием попасть на репетицию. Но мне нужно сделать перерыв. Я отказался от съёмок, проектов, реалити-шоу, от больших денег. Мой агент меня теперь ненавидит. Она негодовала, говорила, что нужен второй состав. Но никакого состава не будет — спектакль играется два раза в месяц, это не так часто.

Сцена из спектакля «Гастроли в Ленинград»

Сцена из спектакля «Гастроли в Ленинград», слева направо: Евгений Шварц, Соня Ардова, Юлия Волкова

Сцена из спектакля «Гастроли в Ленинград»

Сцена из спектакля «Гастроли в Ленинград», слева направо: Соня Ардова, Евгений Шварц, Юлия Волкова

Что даёт театр такого, ради чего стоит отказываться от всего перечисленного?

Это невыразимо... Это как хороший виски разбавлять колой. Молекулярный состав воздуха меняется, когда что-то получается или не получается, когда происходит процесс, в котором ты живёшь. Ты видишь, как меняются коллеги на сцене, их междусобойчики... Это дешёвое слово, но это — магия. Потребность, наркотик. Я очень жду следующего проекта, но он должен быть кардинально другим. Хочется накачать другую мышцу. В кино есть типажность — эксцентричных персонажей я переиграл уже много. Часто зовут в историческое кино с усатыми гусарами. Теперь хочется попробовать тяжёлую драму, на разрыв аорты, или, наоборот, тихую, спокойную, выдержанную. Возможно, что-то более «мужское», хотя это неправильное слово. Хочется найти в себе что-то ещё. Из-за долгой работы над Капоте я сейчас не могу отделаться от некоторых манерностей в жизни. Я проверял свои находки на знакомых, некоторых доводил до слёз. Просто пытался понять, как работает этот характер. Это полное погружение, долгий процесс. Не как в кино. Хочется найти в себе ещё одну крайность, развить её. И, дай бог, спектакль проживёт долго.

Вы, наверное, зачитались Капоте при подготовке?

Я пересмотрел и зачитался. Видел его деградацию, прожил её, перечувствовал, перестрадал. Он стал моим автором. Я не кривлю душой — Капоте сейчас именно тот автор, который в меня попал. Не потому, что я его играю, а потому, что его язык мне действительно близок.

Капоте любил давать точные характеристики коллегам. А какую характеристику дали бы вы ему?

Детство. Он так точно описал моё детство, переживания, которых я ни у кого из авторов не видел. Это абсолютное попадание в мои мысли тех лет. Он пропустил всё через себя в сознательном возрасте и так точно, скрупулёзно и легко ему это удалось. Когда я читал «Другие голоса», я понимал, что эта Америка мне неизвестна, но я узнаю запахи, которые он описывает. Мы из детства помним образы людей: тётя Маша, мамина подруга, от неё пахло капроновыми колготками, у неё была смешная помада. Вот именно про это для меня Капоте. Я не хочу взрослеть так, как он, но я очень сопереживаю его детству. Такое ощущение, что у нас оно одно на двоих — за исключением тех драм, что были у него.

Капоте считал, что чем актёр лучше, тем он глупее. Согласны?

Согласен.

Что произойдёт, если хороший актёр поумнеет?

Я перефразирую: актёр должен уметь контролировать свою глупость. Он должен отключать мозги и быть ведомым — если рядом есть правильные люди. Капоте не был актёром, хотя пытался, не был драматургом или сценаристом, хотя тоже пытался... Он был знаком с актёрами высшего эшелона, голливудскими звёздами. Как человек тонкий и умный, он сделал для себя верный вывод. Для меня это не совсем так — я думаю, актёр тот, кто умеет вовремя выключить мозги и быть лабрадором.

Как этому научиться?

Сложно. Довериться и перестать думать. Думать нужно в подготовительном периоде: штудировать, узнавать, наполняться. Для меня это главный этап — узнать о персонаже как можно больше деталей. Возможно, я буквально потом не вспомню о чём-то, но на интуитивном уровне не сделаю того, чего бы не сделал герой. Это не работа «пальцем в небо», а наполнение. А после этого, как говорил мой мастер Игорь Николаевич Ясулович, выходить пустым на сцену — абсолютно ни о чём не думать.

У вас есть кричалка перед выходом на сцену?

Да: «Всё будет "Гала"!». Это девиз. Изначально пьеса Рината Ташимова называлась «Гала», но потом приняли другое название. Хотя «Гала», мне кажется, тоже подходящий вариант. «Гастроли в Ленинград» — тоже хорошо, в этом есть тайна.

Как Талгат Баталов работает с актёрами?

Я долго думал, что он не работает с актёрами. Но на самом деле он понимал, кого можно провоцировать, кого стоит застраивать, а с кем этого делать не надо. Понимал, кому нужно дать время, а кого в этом времени ужать. Мне он дал время. Я задавал ему миллион вопросов, на которые не получал ответов. Меня это бесило. А теперь я понял, зачем он это делал.

Какие вопросы оставались без ответа?

Не технические, а условные. Вопросы к персонажу, от персонажа к сцене. Вопросы от меня как актёра, который не понимает, как то или иное действие может совершить Трумен. В подготовительном периоде я задавал вопросы через Талгата — Ташимову. Ташимов пытался отвечать. Я думал: теперь я всё понял! И всё равно не понимал... Непонимание копилось, и только на последних прогонах у меня собралась полная картинка. За две недели до премьеры, когда мы увидели декорации, я включил мозг, отлетел назад: «Ах ты собака! Вот теперь я понял!» И всё, я заткнулся и начал задавать только технические вопросы. Думаю, Талгат понимал, что я себя накручиваю — ему было важно, чтобы я не зарылся. Если слишком много вопросов, ты будешь играть литературу. Мастер нас учил: не играйте литературу, философские изречения режиссёра ничего не дадут.

Евгений, а как вам тёзка — советский драматург Евгений Шварц?

Я немного опешил. К сожалению, я читал и смотрел его только в детстве и не могу сейчас поддержать беседу об этом великом драматурге.

Я к тому, что наш мастер в институте рассказывал, как ходил на премьеру «Дракона» и пробирался сквозь милицейские ограждения. И сказал: «У Шварца в "Драконе" из антисоветского был разве что воздух».

Хорошо сказано!

Евгений Шварц

Мне кажется, основу воздуха вашей постановки составляет намерение услышать «муз» Гершвина и неозлобленно нежное отношение к советскому человеку.

Думаю, это для нашего зрителя, который поймёт про форточку. Это добрая шутка про «те» порядки. Когда Талгат собрал нас в первый раз, он сказал: не смотрите в роли американцев на советских как на людей второго сорта. Это две инопланетные расы, не знающие друг друга — одни с Солнца, другие с Альфы Центавры. Они сталкиваются, и это опыт равно страшный и интересный. Только потом вы как американцы начнёте задаваться вопросом: а почему всё так? Капоте писал в очерке, как их угощали слипшимися макаронами. Почему макароны? Вы же в России живёте, у вас икра должна быть! Где матрёшки, медведи, балалайка? Оказывается, что всё не так, и мы равно одиноки и хотим разделить это одиночество с кем-то. Это эффект «подвесного моста». Есть такое понятие в психологии: двое сближаются, хотя в нормальных обстоятельствах не сошлись бы. В условной опасности они сближаются и спрашивают: «А можно я тут у вас останусь?» или «А поезжайте с нами в Америку, Саша?» Капоте заинтересован в переводчике Саше, в человеке в неказистом костюме. В начале он над ним прикалывается, но потом прозвенела боль и ужас ленинградской блокады. Он эмпатичный человек, хотя и пытался это скрывать. Думаю, он плакал, когда читал про блокаду. И вдруг перед ним — сейчас скажу ужасную вещь — появляется этот «артефакт», живой человек. Это уже не страница книги. У Саши умерла бабушка, он сам ребёнок блокады. Конечно, у Капоте меняется отношение, но первое впечатление он уже о себе оставил. Теперь нужно найти подход, чтобы извиниться и объяснить, что он не такая скотина. Поэтому вторая сцена спектакля для меня одна из самых сложных. Мне нужно через диалог с Амандой показать: всё как прежде, всё нормально! Я так же буду над ним прикалываться, давать книжку, но уже с другим отношением. А в последующих сценах — полный абзац. Он сталкивается с тем, что не может преодолеть. Его спрашивают: «Почему ты избегаешь бедного мальчика?» — «Да я его не избегаю!» А мальчик всё идёт к нему, как лабрадор, который будет идти, пока Капоте не пнёт его и он не укусит в ответ.

В спектакле есть сцена в Эрмитаже, где Трумен бежит в прошлое российской истории, а Саша — в другой конец. Что нужно, чтобы Саша добежал успешно?

Он вполне успешно добежал. У нас очень хороший финал. Он никуда не уехал и остался здесь. Просто нашёл свой способ общения с миром. И это прекрасно. Думаю, это произошло благодаря американцам. Не только Капоте, но и вообще столкновению с другим миром. Когда он проникся музыкальным духом, в нём вскрылось то, что пытались оквадратить. Причём пытались не только другие — он и сам себя оквадрачивал. В итоге он стал артистом. Ринат на банкете после спектакля сказал, что это внутреннее изменение Саши было отправной точкой, исходным событием. Ведь действительно существовал переводчик, который после приезда американцев в 1955 году стал артистом. Просто ушёл из прежней жизни. Саша сделал главный перевод — не текста, а самого себя.

И трек Мадонны в финале звучит весьма кстати, хотя с Гершвином они из разных опер.

Это классно. На прогоне для Олега Евгеньевича мы впервые собрали всё и показали без остановок. Я шёл, у меня складывалась история, я вышел на последний танец — и в голове белый лист, я не помню, что петь. В последний момент я запел вместо «Life is a mystery» — «Life is a misery». И понял, что что-то произошло.

Но ваш финал — это определённо «мистери», а не «мизери».

Да, конечно. Это про внутреннее изменение и ощущение.

Классная вещь. В конце концов, именно музыка позволяет вырваться из «мизери» в «мистери».

Если грубо — да, именно так. Поэтому мне это и показалось близким. Прекрасная музыка спасает. Каждого по-разному, но людей, способных её слышать, спасает точно. Меня она спасает абсолютно. У нас гениальный композитор Паша. Он пришёл и сразу сказал: «Для меня это история Саши. Он главный герой». Когда я услышал его первые наброски — Талгат скидывал записи, где Паша дома играет на рояле — я понял, что всё получится.

Мне показалось, что нашлась нужная интонация. У вас есть фраза из очерка Капоте: «Когда говорят пушки, музы приглушены». Но они всё равно звучат — главное, суметь их услышать.

Ты точно услышала посыл. Хорошие слова, я передам Талгату.

Как думаете, действительно ли хороший актёр должен быть «лабрадором» и отключать мозги на сцене?