«Кино без выпендрёжа»: режиссёр о фильме «Лето в Бадене» ( 11 фото )
В начале ноября зрители увидят «Лето в Бадене» — нестандартную биографическую драму о писателе Леониде Цыпкине, ставшую первой игровой работой режиссёра Антона Желнова. В разговоре он объяснил, как решился экранизировать книгу, которую многие считают принципиально не поддающейся переносу на экран, и почему поездка в настоящий Баден оказалась невозможной.
Антон Желнов
Весной на дискуссии к столетию Леонида Цыпкина произошёл показательный эпизод: вы сидели между Ириной Прохоровой и Данилой Давыдовым, и оба по очереди утверждали, что такую литературу нельзя перенести на экран без потерь. Вы тогда возразили, что вместе с Юрием Сапрыкиным, вторым сценаристом, искали «триггеры» — моменты, которые цепляли вас при чтении, чтобы перенести их в фильм. Что стало главным таким «триггером»?
Ключевой мотив романа — это любовь к Достоевскому. Своё англоязычное эссе о Цыпкине для The New Yorker в 2001 году Сьюзен Зонтаг назвала именно «Любить Достоевского». Разумеется, в книге и в биографии самого Цыпкина есть и другие линии. Юрий Сапрыкин на каждом спецпоказе повторял: мы не стремились к буквальной экранизации, скорее наш фильм и о романе, и о судьбе его создателя.
Кажется, вы брали материал и из других произведений Цыпкина?
Верно, взять хотя бы сцену в гостинице: герой ссорится с администратором и наугад говорит, что у неё рак, а она отвечает, что и так об этом знает. Это не «Лето в Бадене», а повесть «Норартакир». Поэтому я и настаиваю: это не экранизация романа, а синтез — картина по мотивам жизни и текстов Леонида Цыпкина.
Можно возразить, что тексты Цыпкина устроены сложнее.
Для нас принципиально важно было сделать понятное зрительское кино.
О романе часто говорят «кинематографичный». Вы с этим соглашались, но фильм построен иначе: без плавных «перетеканий» из сцены в сцену, куда менее галлюцинаторно. Вы с Сапрыкиным переживали, как это воспримут, или сравнение с первоисточником здесь не главное?
Всё имеет значение. Но честно признаюсь: передо мной стояла прямо противоположная задача. Если бы мы попытались снять галлюцинаторное кино, поток сознания, у широкого (в лучшем смысле слова) зрителя это вызвало бы диссонанс. Нам хотелось создать понятную картину — без «диктата стиля».
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
У вас были референсы? О «Полётах во сне и наяву» напоминает не только актёр по фамилии Янковский.
Разумеется, были. И я этого совершенно не скрываю. Можно говорить «референс», можно «триггер», раньше говорили «источник вдохновения»: это работы, которые подталкивают тебя создавать что-то своё. Ты всё верно перечисляешь: «Полёты во сне и наяву», «Осенний марафон» — эти фильмы меня сформировали, хотя я смотрел их уже в 1990-х. Когда они выходили, я был ребёнком, но мне близка эта эстетика, эта драматургия, состояние артистов. Я люблю, когда кино рассказывает историю без выпендрёжа.
Ещё одним «референсом» для меня был Бергман: его «Осенняя соната», «Сцены из супружеской жизни», отчасти «Персона».
Вы сразу решили снимать сцены с Достоевским и его женой в условном пространстве — или сначала были менее «экономные» варианты?
Мы долго это обсуждали с главным продюсером Павлом Бурей, художником-постановщиком Гришей Пушкиным и сопродюсером Анастасией Кинс.
Вчетвером ломали голову, как всё-таки показывать Баден. Предлагали снять «натуру» в Минеральных Водах. Паша даже говорил, что по деньгам это выйдет примерно так же, как съёмка в павильоне. Сделали пару «освоений» московских парков. Дистанционно посмотрели, что есть в Минеральных Водах, и решили оставаться в театральном пространстве. Это и для художника интереснее, чем просто снимать всё на холме под Пятигорском, и экономнее.
Тем более что в книге Леонида Борисовича мир Бадена описан как условный, игрушечный. Сам Цыпкин тоже не был в Бадене. То, как супружеская пара Достоевских ехала из Петербурга в Германию, он описывает через образ детской железной дороги. Так что эта условность заложена в самой книге. Когда я перечитывал роман и нашёл этот момент, сразу же позвонил Паше и Грише: «По-моему, мы нашли для себя оправдание!». Но свою роль сыграла и бергмановская театрализованность.
Антон Желнов на съёмках фильма «Лето в Бадене»
Не могу не спросить: фильм с Янковским на историческом материале, где он играет сразу двух героев, которые «перетекают» друг в друга, оказываются двойниками, и всё это оборачивается фантасмагорией, — это же буквально «Цареубийца» Карена Шахназарова. Вы думали об этой параллели?
(смеётся) Я не смотрел «Цареубийцу», но, конечно, знаю про эту картину — и теперь обязательно посмотрю.
В «Цареубийце» как раз очень здорово реализовано превращение одного персонажа в другого (врач-психиатр притворяется Николаем Вторым, чтобы разоблачить бред пациента). В вашем фильме это сегментировано намного строже: история Цыпкина перебивается фрагментами с Достоевским, которые не всегда напрямую зарифмованы с событиями основной истории. Мне кажется, зрителю здесь легко потеряться: только стало интересно про Цыпкина, а опять включается какой-то скетч с Фёдором Михайловичем, поймавшим «лудку».
Мне кажется, современный зритель, когда идёт в кино, как минимум читает аннотацию (смеётся). Всё-таки это культура смотрения. Ты не с бухты-барахты приходишь в кинотеатр — тем более на «Лето в Бадене». Даже если наш зритель не читал книжку, он как минимум из аннотации знает, что герой любил Фёдора Михайловича и страшно им увлекался. Фотографировал его места — и сам был скрытым писателем. Ничего удивительного, что своё отражение он видел в другом великом русском писателе Достоевском. Хотя мог и в Солженицыне, конечно.
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
Я о другом: если не читать книгу, не всегда понятно, зачем тебе прямо сейчас показывают (условно) ссору Достоевских. Некоторые сцены с Фёдором Михайловичем напоминают скорее костюмированные скетчи, такие «Уральские пельмени», — случай с Достоевским в поезде. Другие просто повторяют то, что уже происходило с Цыпкиным, и сделаны слишком функционально: я понимаю, что таким образом герои «рифмуются», но Фёдор Михайлович появляется только в контексте этих «рифм». У него нет своего «мира», своей линии.
И мы, конечно, думали про это. Самой сложной задачей было как раз склеить эти «миры», чтобы не возникало ощущения, что переключаешься между разными каналами телевидения. Мы сознательно увели эти сцены в ч/б, чтобы совсем не сводить зрителя с ума, и в чёрно-белом варианте появилась другая пластика. Кто-то может увидеть здесь органику и гармонию, кто-то скажет «нафталин». Иногда мы действительно «рифмовали»: Леонид срывается и Достоевский срывается, Леонид просит прощения и Достоевский просит прощения…
Меня при просмотре не покидало ощущение, что у фильма есть другой монтаж.
Так и есть. Финальную версию собирал Тимофей Гостев. 50% любого фильма — это монтаж, потому что ты придаёшь отснятому материалу другую пластику. Иначе это просто набор сцен. Когда эти сцены сшиваешь, собственно, и рождается кино.
В первой версии баденское пространство тоже было цветным, но это не работало. При переводе в ч/б пришлось «гасить» фоны, чтобы сконцентрировать внимание на Фёдоре и Анне. Нужно было отделить Баден от Ленинграда: с этим сильно помогла «живая» камера Алишера Султановича Хамидходжаева. Ленинградские сцены сняты статичным образом, а здесь съёмку вели с рук. После всех наших усилий кино получилось «сшиваемым», а получилось ли вообще — это вопрос к зрителю.
У вас были монтажные референсы?
Можно сказать, что нашей путеводной звездой был великий фильм Глеба Панфилова «Начало» с Инной Чуриковой. Её героиня — актриса, она играет Жанну д’Арк.
Сцены съёмок там перебиваются сценами жизни в провинциальном городе. Панфилов визуально разводит два этих мира — и не всегда «сводит» обратно. В те моменты, когда ритм Бадена и Ленинграда у нас нарушался, я думал: «Ну и что? Пусть это будет скетч». Мы же не математикой занимаемся. И так получился, мне кажется, слишком рациональный фильм. Если пытаться совсем логично всё выстроить, объяснить, это будет уже диссертация. Хотелось позволить себе немного свободы.
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
А что в фильме нелогичного?
Например, у нас есть сцена, где герой в богемной квартире смотрит на проекторе «Неоконченную пьесу для механического пианино» Никиты Михалкова. Это нелогично, потому что негде было достать копию.
Допустим, что «приблатнённый» хозяин квартиры, фарцовщик или просто богатый человек, откуда-то взял проектор, но с фильмом всё намного сложнее. У нас с Юрой даже был спор на этот счёт. Он говорил: «Ну откуда в этой квартире “Неоконченная пьеса“? Нас за это будут хейтить. Это невозможно». А вот возможно! (смеётся)
О чём ещё вы с Сапрыкиным спорили?
Юра считал, что богемная квартира должна выглядеть более андеграундно: чтобы накурено, водка, селёдка, засаленные какие-то люди с «Беломором» — и так далее. У нас получилась более парадная квартира: не гламурная, это важно, а просто богатая квартира-салон, какие в Ленинграде существовали. Были же фарцовщики, антиквары, посольские работники, которые тусовались своим определённым образом. И Цыпкин вдруг оказывается в этом красивом месте, как Алиса в Зазеркалье.
Сначала мы, кстати, не утвердили эту локацию — слишком она была помпезная. Но всё равно туда пришли, посмотрели всё, и нам на выходе менеджер сказала: «А что вам здесь не нравится? Пушкина-Пророка снимали, а вы чего?». Мы вышли, и я подумал: «А правда: Пушкина-Пророка снимали, а мы чего?» (смеётся).
За «Лето в Бадене» ты понял, что главное в игровом кино?
Я бы сказал, что работа с актёрами. Я много читал об этом до съёмок, а потом на собственном опыте убедился, что так и есть. Это не всё, что важно, но остальные вещи скорее второстепенны: если в кадре будет неубедительный артист, то никакие визуальные решения, спецэффекты, гениальная режиссура, никакие красивости (или эстетизированные убогости) фильм не спасут. В документальном кино «убедительность» заложена изначально: ты работаешь с живым человеком, с реальной историей. Понятно, что в документалистике свои тараканы: герой может «соскочить», может быть капризным — но это и понятно, потому что он не на работе. Ему, в отличие от актёра, не платят.
Но самое большое отличие от документального кино — поиск интонации. Потому что убедительность артиста напрямую зависит от режиссёра. Даже если у тебя играет гениальный Филипп Олегович Янковский, ты всё равно должен давать ему ТЗ, объяснять «водевиль или не водевиль», просить не плюсовать…
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
«Не плюсовать»?
Это театральный термин, но он и в кино применяется: когда артист даёт слишком много эмоций. Это не хорошо и не плохо, просто есть разные типы существования в кадре.
И Филиппа Олеговича надо было «приглушать»?
Не только его, всех. Потому что мне нравится документальное существование артиста в кадре. Я не люблю театральщину. С Достоевскими в Бадене это оправданный приём, гротеск, а вот в Ленинграде хотелось спокойной жизни. Спокойных выражений лиц. Я просил, чтобы артисты были максимально расслаблены, не играли.
Меня в начале фильма сильно отвлекало, что Паша Табаков слишком современно выглядит: у него лицо человека, который знает, как пользоваться айфоном. Вы на этот момент обращали внимание при кастинге?
Безусловно, и наши художники по гриму, по костюмам, наш кастинг-директор тоже за этим следили, потому что фильм, как ни крути, костюмный. Я не люблю термин «историчка», для меня это ближе к «Сибирскому цирюльнику», чем к нашему кино, но «советское выражение лиц», конечно, было принципиально важно. По поводу Паши я с тобой не согласен: я его как раз считаю очень советским по типологии парнем…
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
Началось интервью с Дмитрием Пучковым.
(смеётся) Нет, правда: у Паши, по-моему, нормальная офицерская стать. Паша не хипстер ни разу. У него очень благородные черты лица. Для меня Паша — идеальный человек из той эпохи. Понятно, что в той эпохе я не жил, но смотрел много фильмов из того времени, видел фотографии. Героев, похожих на Пашу, там очень много.
Но ещё важнее для меня было внешнее сходство с реальным сыном Леонида Цыпкина, Михаилом: он ведь тоже был денди, немножко такой щёголь. Хорошие рубашки, джинсы, фирменные сигареты — даже тогда, в советское время…
То есть «мажористость»?
Скорее вольность, потому что Михаила Цыпкина нельзя назвать человеком, родившимся в привилегированной семье. И определённое франтовство. В этом плане попадание, мне кажется, очень точное: и психологическое, и физиогномическое.
Ты упоминал, что вы на съёмках много смеялись. А над чем сильнее всего?
Это самый сложный вопрос, потому что было очень весело. Алишер Султанович смешил нас весь съёмочный процесс. У нас были очень хорошие условия для группы, с которыми помогли наши партнёры и друзья из отеля «Индиго»…
Так вот что ты там делал! Я каждый день встречал тебя на завтраке в конце прошлого года.
(смеётся) Да, мы там все жили, как в санатории, и это было просто шикарно.
Лосось на завтрак! Никто не хотел уезжать, и все заранее грустили по поводу окончания съёмок. Одним утром Алишер ко мне подошёл и спросил: «Как же мне теперь самому завтрак готовить?». Потом он меня спрашивал, когда мы будем снимать «Лето в Бадене 2» или «Зиму в Петербурге» — такое комедийное продолжение, альтернативу «Ёлкам». Много было шуток по поводу декораций Гриши Пушкина, этой блестящей промышленной архитектуры.
В общем, мы не грустили. [Кинокритик] Миша Трофименков мне на эту тему дал правильный совет: «Больше расслабляйся на площадке». Рационализаторство, морализаторство, «мы снимаем серьёзное кино» — это неправильный настрой. И был ещё совет: «Не бойся гротеска». Когда мы с Филиппом разбирали роль, я специально просил, чтобы Фёдор был немножко несуразным.
Кадр из фильма «Лето в Бадене»
Мне вообще кажется, что очень трудно снять серьёзный фильм о Достоевском. У него настолько архетипическое лицо русского писателя, что кого ни наряди таким образом — сразу хочется смеяться.
Да и что плохого, если он смешной? Почему надо всё делать с какой-то звериной серьёзностью? Гротеск же как раз и делает материал и живым. И каким-то добрым, что ли. Ты никогда не совпадёшь с тем «Фёдором», которого каждый зритель представляет себе сам. И у Цыпкина Достоевский — «свой»: немного безумный, смешной. Зачем делать его памятником, когда это может быть такой подвижный человек?
Я считаю, что Филипп гениально сыграл именно такого Фёдора. И если зритель в этом найдёт юмор, то это будет просто супер — лучшая похвала.
Беседовал Егор Спесивцев
Стоит ли делать Достоевского смешным и несуразным в кино — или классик должен оставаться памятником?