Тайная жизнь древнего леса: за кадром документального фильма ( 15 фото )
Создатели документальной картины о девственных лесах Республики Коми поделились подробностями работы над проектом. Режиссер и продюсер Ирина Шапман вместе с главным оператором Олегом Кугаевым рассказали о том, как проходили съемки среди вековых деревьев, о неожиданных встречах с дикими животными и о том, почему в фильме решили обойтись без кадров вырубки.
Съёмочная группа фильма «Лес. Хранитель жизни»
Ирина Шапман: «Первозданный лес не нуждается в человеке»
Как возникла идея снимать кино о природе?
В 2010 году передо мной стоял выбор между благотворительностью и природой. В итоге меня увлекла тема леса. Я начала изучать его роль в жизни людей, искать художников и фотографов, работающих с природными сюжетами. Хотелось говорить о лесе языком современного искусства. В то время экология не была столь популярной темой, финансирование найти не удалось. Но я организовала около 40 уличных фотовыставок, посвященных лесам, заповедникам и национальным паркам России.
К 2015 году возможностей статичной фотографии стало недостаточно. Однажды в поездке с другом, который занимался видео и тонко чувствовал природу, мы заговорили о фильме про лес. Так появился проект «Лесфильм».
Правда, первой нашей работой стала не «Лес. Хранитель жизни», а «Медведи Камчатки. Начало жизни» — история о первом годе жизни бурых медвежат.
Этот опыт научил меня основам создания кино о дикой природе: сколько материала и терпения требуется, как продвигать такие проекты. У меня сложилась отличная команда. Я начала накапливать тот опыт, который позже понадобился для фильма о лесе.
Ирина Шапман
Фильм получился медитативным. Не опасались, что зритель, привыкший к короткому контенту, не выдержит такого ритма?
Я задавалась этим вопросом еще в 2018 году при выпуске «Медведей Камчатки». Мы решились почти полностью отказаться от закадрового голоса: в кинотеатральной версии он звучит только в начале и конце на анимации.
За семь месяцев наблюдения за медведями не каждую минуту происходит что-то яркое, но мы старались показать движение жизни. При озвучивании мы почувствовали, что голос разрушает поэзию изображения, встает между зрителем и происходящим.
Это был риск: мы не знали, будет ли публика смотреть фильм без постоянных пояснений. Оказалось, будет. Картина получила награды, включая «Золотого орла», и стала самым кассовым неигровым фильмом года. Этот опыт научил меня доверять зрителю.
В фильме о лесе нам хотелось объяснить процессы не только визуально, но и словами, поэтому закадровый голос здесь есть, но очень спокойный. Мы не подсказывали интонацией, что должен чувствовать зритель, и не ускоряли повествование искусственно.
При этом в картине есть активные, зрелищные моменты, которые удерживают внимание. Нам важно погрузить человека в непривычный для него мир. Но делать вид, будто в лесу каждую минуту происходит приключение, мы не можем и не хотим.
Перед прокатом я, конечно, волнуюсь: а вдруг кому-то покажется, что слишком медленно? А вдруг мы не соберем достаточно зрителей? В этом случае картину могут снять через неделю после старта. Хотя отзывы тех, кто уже посмотрел фильм на фестивалях, очень теплые и вселяют надежду.
На премьерном показе мне понравилось, что фильм не развлекает фактами о лесе, а помогает вернуться к себе — исконному, вне информационных шумов. Вы хотели такого восприятия?
Это кино для большого экрана: вдумчивое, лиричное, внимательное к красоте кадра, спокойное по монтажу. Нам хотелось, чтобы человек погружался в ритм фильма и хотя бы ненадолго выходил из городской гонки, приближался к природе.
Другой продюсер, возможно, сказал бы: «Ускорьте всё в четыре раза, добавьте больше зверей». Но «мохнатиков» у нас почти нет. Фильм о живых и мертвых деревьях, связях внутри леса, микоризе, грибах, цветах, птицах и о многом другом, что на первый взгляд может показаться неподвижным или не очень эффектным, но это и есть суть леса.
В такие места мало кому удается попасть. Мы хотели приоткрыть дверь в экосистему, которая старше египетских пирамид. При этом она очень уязвима.
Кадр из фильма «Лес. Хранитель жизни»
Кадр из фильма «Лес. Хранитель жизни»
Спороношение трутовика, кадр из фильма «Лес. Хранитель жизни»
Какие ощущения возникли у вас в нетронутом лесу?
О долгом пребывании там лучше расспрашивать операторов: они провели в таких лесах гораздо больше времени. Я больше занималась продюсированием, режиссурой, работой с материалом, постпродакшеном. Но не побывать в лесу, о котором снимаешь кино, было нельзя.
Я ходила змейкой за главным оператором Олегом Кугаевым и главным проводником в вековые леса Коми, научным консультантом и сосценаристом фильма — Алексеем Алейником. С Алексеем мы пробыли в Печоро-Илычском заповеднике несколько дней. А Олег — в общей сложности три месяца. Он умеет ориентироваться там волшебным образом и находится с природой в доверительных отношениях. Мне всегда говорил, когда я тревожилась: «Ирина, всё будет хорошо». Иногда ему приходилось снимать одному, даже зимой: найти ассистента на экспедицию не всегда удается. А я, когда решила немного пройтись по лесу самостоятельно, тут же потерялась. Но в итоге вышла куда надо, изрядно понервничав.
Там понимаешь, что человек — лишь частица огромной планеты, где всё связано и у всего есть свое место. Но вот что интересно: человек внутри этой системы или уже снаружи? Исторически мы, конечно, были ее частью. Но первозданный лес, мне кажется, не нуждается в человеке. Это мы нуждаемся в нем. А он существовал задолго до нас и поддерживает себя без нашего вмешательства.
Не боитесь, что красота фильма убаюкает зрителя? Он получит успокоение, а о том, что этому лесу грозит исчезновение, уже не задумается.
Мы довольно прямо говорим об угрозе в финале: о том, что меньше четверти всех лесов страны можно назвать ненарушенными, сколько первозданных лесов осталось, как их вырубают и почему их необходимо взять под охрану. Если этого не сделать, они могут исчезнуть уже в нашем столетии.
Словом «лес» люди называют очень разное: и лесопарк за окном, и посадки деревьев у дороги. Все эти места могут быть важны и дороги человеку, но роль первозданного леса исключительна, его нельзя приравнять к лесу, который когда-то вырубили, а потом посадили. Там веками складывались связи, которые мы только-только начинаем открывать.
При этом мы сознательно не снимали, скажем, харвестер, который едет по лесу и давит цветок или гриб, чтобы вызвать у зрителей возмущение и ненависть. Мы выбрали другой путь. Путь красоты, некой лесотерапии.
Как вы строили драматургию такого тихого фильма?
У нас был сценарный план, мы придумывали много ходов, но по факту природа показывает то, что показывает, и дальше ты работаешь с этим. Движение мы в итоге чаще находили не среди крупных животных, а в мелких деталях жизни леса — во многом благодаря макросъемке.
Были прекрасные таймлапсы — миксомицеты, цветы, папоротники. Мы сняли скопу и ее гнездо на пятисотлетнем кедре — кадры, которые очень редко кому удается снять.
Мы показали лес через смену времен года. Это позволило раскрыть разные стороны его жизни. Монтаж начали с зимы: там было меньше необходимости в словах, а слова порой мешали увидеть, что происходит в кадре. Зимняя часть задала настроение, ритм монтажа и повествования. Потом мы постепенно двигались дальше; самой большой получилась летняя часть, ведь и съемок летом было больше. Внутри нее появились отдельные темы и главы, части которых не было в первоначальном сценарном плане.
Лапландский заповедник, кадр из фильма «Лес. Хранитель жизни»
Пока шла работа над «Лесом», вы забеременели и родили дочь. Как удалось совместить?
Двадцать лет своей послеуниверситетской жизни я интенсивно работала, путешествовала, придумывала проекты. В тридцать восемь лет вышла замуж, а в сорок один поняла, что решение о ребенке уже нельзя откладывать: либо сейчас, либо никогда.
И всё совпало. Исследовательская работа над «Лесом» началась в 2021 году, в 2022-м я подала на субсидию, в 2023-м забеременела, весной 2024-го родила дочь, а к концу года мы сдали фильм. Параллельно нужно было заканчивать картину «Мои медведи. Гималайцы», которую мы начали еще в 2019-м. Проект поддержали люди на краудфандинге, поэтому я чувствовала перед ними ответственность. Вторую субсидию на фильм я получила уже беременной.
Тогда я еще не представляла, насколько сложно будет всё это совмещать.
Как выглядит монтаж фильма, когда у режиссера на руках младенец?
Иногда это выглядело так: я иду под дождем с коляской по Парижу, куда мы на время переехали из-за работы мужа, держу зонтик и телефон. Дочь спит, а Владислав Гришин — мой соавтор — из Петербурга показывает мне экран через Telegram. Я вижу монтаж на небольшой части экрана телефона и обсуждаю с ним кадры. Дочь росла рядом с открытым ноутбуком, на котором шла работа над «Лесом» и «Гималайцами»: она буквально поползла за компьютером.
Еще во время моей беременности Владислав приезжал ко мне во Францию. Мы целый месяц «разбирали» грибы, насекомых и мертвую древесину, отсматривали кадры, созванивались с научным консультантом Дмитрием Щигелем и монтировали первые сцены. Я сидела с огромным животом и пыталась понять, что за гриб перед нами и как связать его с остальным материалом. С Владиславом у нас очень гармоничный тандем. Мы схоже чувствуем материал и монтаж.
Можно сказать, что ваша история опровергает представление, будто рождение ребенка обязательно останавливает карьеру?
Продолжать работать можно (а в моем случае нужно), если у женщины достаточно помощи. Я особенно остро почувствовала странный перелом: пока женщина беременна, все заботятся о ней и о ребенке внутри нее. После родов внимание целиком переносится на малыша, как будто о женщине можно забыть. А ведь от того, как она себя чувствует, зависит и его жизнь. Молодая мама всегда нуждается в поддержке. Для меня одиночество и нехватка живой помощи рядом стали самой тяжелой частью этого периода жизни.
Работа помогла мне не скатиться окончательно в послеродовую депрессию. Она возвращала меня к себе и к реальности.
Что для вас оказалось тяжелее — два фильма сразу или материнство?
Материнство. Снять кино сложно. Я еще и одновременно руководитель студии, продюсер, режиссер; собираю команду, ищу деньги и слежу за множеством процессов. Но ответственность за маленького человека, которую несешь каждый день, для меня оказалась значительно ощутимее.
Вы родили дочь после сорока. Что бы вы сказали женщинам, которых пугают рассказами о том, что позднее материнство невозможно?
Я тоже очень боялась. Первые месяцы беременности наблюдалась в России и слышала немало тревожных слов. Сам термин «старородящая» звучит ужасно и уже абсолютно неактуален. Мне кажется важным, чтобы врач говорил с женщиной доброжелательно, объяснял риски, не пугал. Мне попадались разные врачи, но в итоге я нашла специалиста, которому смогла доверять.
Сейчас мы видим много женщин старше сорока с маленькими детьми — всё возможно.
Так у меня почти одновременно появилось трое детей — дочь и две картины.
На съёмках фильма «Лес. Хранитель жизни»
На съёмках фильма «Лес. Хранитель жизни»
На съёмках фильма «Лес. Хранитель жизни»
На съёмках фильма «Лес. Хранитель жизни»
На съёмках фильма «Лес. Хранитель жизни»
На съёмках фильма «Лес. Хранитель жизни»
На съёмках фильма «Лес. Хранитель жизни»
Олег Кугаев: «Жить с соболями гораздо приятнее, чем с мышами»
В каких условиях приходилось работать?
В основном мы работали в заповедниках, и условия менялись в зависимости от расстояния до головного офиса. В самых отдаленных местах, куда редко заезжают даже сами инспекторы, условия очень простые: деревянный домик, внутри печка, кровать в виде обычных досок и столик, если повезет. Рядом с домом может стоять баня.
Что касается съемок, приходилось менять принципы работы. Например, летом мы перешли на ночной образ жизни: днем из-за жары и гнуса работать было очень тяжело, а белые ночи позволяли дышать и спокойно снимать. Было необычно в двенадцать ночи вставать и идти снимать рассвет. А зимой постоянно мерзли пальцы: в теплых варежках управлять камерой невозможно, а через сталь холод быстро пробирался сквозь любые перчатки.
Олег Кугаев
Что оказалось самым тяжелым?
Заброска до места съемок. Оборудования много, и от каждой детали зависит качество съемки. Иногда мой день проходил так: пять часов на самолете, шесть часов на машине, четыре часа на снегоходе — или два дня на лодке. И всегда думаешь не о своем комфорте, а о комфорте оборудования. И вы не представляете, какое это облегчение, когда попадаешь на место, всё раскладываешь, подключаешь — и всё работает! Остается только снимать.
Были ли реальные опасности?
Когда я приезжаю на место, то полностью ему доверяю. И только когда уже приезжаешь домой и прокручиваешь в голове некоторые ситуации, становится немного страшно.
Например, однажды мы сидели и караулили медведя под кедрачом. Шишки уже созрели и вовсю падали вниз, и на этот пир, как мне думалось, должны были прийти медведи. Мы выбрали место на середине горы и сели ждать. Огромный самец пришел уже через час, буквально в двадцати метрах от нас. По нему стекала вода, было понятно, что он только что перешел речку. Поковырял шишки и побрел дальше. Преследовать мы его не стали.
Я собрал камеру, сделал пару шагов и понял, что стою на медвежьей тропе. Если бы медведь пошел по ней, а не по речке, мы бы столкнулись нос к носу, что совершенно нежелательно.
Меняло ли ваше присутствие то, что происходило вокруг?
Каждый раз, приезжая на съемки, я понимал, что прихожу в гости.
Кто-то из лесных жителей нас побаивался, кто-то, наоборот, приходил посмотреть. А вот с некоторыми мне пришлось вместе жить. Это было зимой: меня забросили одного на кордон. Как оказалось позже, кордон был заселен соболями — зимой они там хозяйничали. На мое счастье, они заняли баню, а я заселился в дом. Жили мы дружно, но не без соседских разборок. Иногда они устраивали шумные игры и драки между собой у меня на чердаке ночью. Я им, конечно, поутру всё высказывал, но по-доброму: мол, не выспался из-за вас, а работать нужно.
И всё же жить с соболями гораздо приятнее, чем с мышами, которые скачут по тебе. Соболя переели всех мышей на кордоне, и это оказалась вторая проблема: мыши закончились, и соболя стали воровать у меня еду. Однажды сделали подкоп за печкой и стащили замороженную курицу.
Беседовала Анастасия Чиркашенко
Стоит ли снимать документальное кино о природе без кадров вырубки и разрушения, или без шокирующих сцен зритель так и не поймет масштаб проблемы?