Пять фильмов Данелии, которые стали зеркалом эпохи ( 6 фото )
25 августа 1930 года на свет появился Георгий Данелия. Пересматриваем ключевые ленты мастера, которые до сих пор не потеряли своей остроты и глубины.
«Я шагаю по Москве» (1963): главная одиссея оттепели
Кадр из фильма «Я шагаю по Москве»
По мокрой после ливня улице босиком идет девушка, держа туфли в руках, а следом за ней неспешно катит на велосипеде парень, укрывая её зонтом. Из этой воздушной зарисовки, спонтанно придуманной Геннадием Шпаликовым, выросла главная киноэлегия оттепели — лента без привычного сюжета, чьи события укладываются в один летний день. Молодой сибиряк Володя, работающий монтажником и мечтающий о литературе, приезжает в столицу всего на несколько часов, чтобы отдать свои рассказы известному писателю. На эскалаторе метро он сталкивается с веселым метростроевцем Колей, и эта случайность втягивает его в водоворот городских приключений: они помогают приятелю срочно жениться перед службой в армии, выбирают пластинки в магазине, слушают язвительные истории полотера в исполнении Владимира Басова и пытаются ухаживать за одной и той же девушкой. К ночи все разойдутся, а Володя отправится обратно на восток. Советские чиновники от кино недоумевали, о чем эта картина. В сценарии не было производственного конфликта, классовой борьбы или морализаторства — лишь дождь и бесцельные перемещения молодых героев. Данелии пришлось объяснять начальству, что это «лирическая комедия». Но настоящий главный герой этой ленты — сама Москва. Она лишена имперской помпезности — это полупустой, залитый солнцем город с запахом озона и горячего асфальта. Камера Юсова держится на уровне глаз прохожих, скользит по зданиям, ловит случайные взгляды, создавая утопическое пространство, где можно доверить вещи незнакомцу, а милиционер обязательно подскажет дорогу. Данелия поймал уникальный исторический момент: ужасы войны остались позади, а глухое разочарование еще не наступило. Герои Михалкова, Польских и Стеблова живут с детской верой в мир и не сомневаются в завтрашнем дне. Они торопятся признаваться в любви, гуляют под дождем и поют на эскалаторах, не подозревая, что этот солнечный город существует только в кино. Счастливое неведение длилось недолго — не дольше московского лета: осенью 1964-го к власти пришел Брежнев, затем последовали процессы над Синявским и Даниэлем, танки в Праге, и оттепель схлопнулась. Вместе с ней закончилось и такое кино.
«Афоня» (1975): поколение обреченных
Кадр из фильма «Афоня»
Наивный Володя ехал в Москву шестидесятых за мечтой. А вот сантехник Афанасий Борщов — олицетворение семидесятых — от своей мечты устал, потерял её в бесконечных попойках и унылых вызовах по починке кранов.
Сюжет «Афони» строится вокруг бегства сантехника от самого себя. Борщов обманывает начальство, сбегает от жены, прячется от участкового и легко разменивает жизнь на пустые разговоры за бутылкой с таким же неприкаянным другом Федулом. Постоянные попытки «откосить», найти легкий путь и «не париться» — вот его философия. Но кольцо сжимается: его выгоняют с работы, жена уходит к другому, и даже единственная девушка, которая полюбила его по-настоящему, сбегает, не выдержав инфантильности.
В фильме 1975 года Данелия уже не любуется городом. Москва здесь — лишь фон для бытового распада: камера ловит разбитые подъезды, вялотекущую жизнь дворов и серые стены хрущевок. Одиночество в таком антураже становится еще гуще. Поэтому нет здесь и случайных добрых встреч на эскалаторе: любой новый знакомый либо втягивает Афоню в очередной нелепый план, либо пытается его спасти, но сталкивается с полным равнодушием.
А намек на настоящее спасение Афоне дает, как это ни странно, предельно жесткое столкновение с абсурдом. Устав от проблем, он отправляется в родную деревню, где обнаруживает, что и тут его никто не ждет — родители умерли, а дом продали. Некий внутренний сдвиг происходит в герое только в этой точке абсолютной безнадежности — поэтому финальный кадр, где Борщов откликается на незнакомый оклик «Афоня!», можно расценить как попытку начать что-то заново, ухватиться за неслучайную случайность. Но верится в это избавление, честно говоря, с трудом. Сегодня зритель уже знает, что в середине семидесятых история готовила для таких персонажей в ближайшие двадцать лет. Не мог не предчувствовать эти перемены и прозорливый Данелия. В итоге у режиссера получился болезненный портрет поколения, которое, повзрослев, столкнулось с реальностью, не оставляющей шансов на продолжение вечной юности — и, видимо, на продолжение достойной жизни в принципе. Впрочем, в какую эпоху таких персонажей было мало?
«Мимино» (1977): сверчок, знающий свой шесток
Кадр из фильма «Мимино»
С человеком, решившим променять дом и уважение близких на престижную мечту о большом успехе, иногда случаются не менее плохие вещи. Герой Вахтанга Кикабидзе, вертолетчик Валико Мизандари по прозвищу Мимино, возит на своем безнадежно устаревшем Ми-2 коров, кинопередвижки и иногда жителей горных грузинских сел. У него есть всё для органичного существования, но случайная встреча в аэропорту со стюардессой пробуждает в нем амбиции. Валико бросает горы и отправляется в Москву пробиваться в «большую авиацию» — на международные линии. Москва в «Мимино» — огромный равнодушный муравейник, в котором провинциал моментально теряет все опоры.
Анекдотические ситуации здесь, как и всегда у Данелии, нужны не для улыбок зрителя. Самый сильный эпизод фильма рождается из банальной ошибки телефонистки: пытаясь из Западного Берлина позвонить в родной грузинский Телави, Валико попадает в израильский Тель-Авив. На том конце провода оказывается такой же эмигрант, тоскующий по родине. Их совместное пение грузинской песни через тысячи километров друг от друга превращает комедию о карьерных метаниях в драму об изгнании и цене, которую человек платит за оторванность от дома, — и таких сцен, проясняющих жанр, в фильме еще много.
Валико добивается своего, получает синий китель, но быстро понимает, что без ржавого вертолета, привязанного цепью к дереву, без родных гор, старого отца и племянника эта блестящая жизнь не имеет для него никакого смысла. В итоге «Мимино» оказывается фильмом о том, что настоящая «высота» определяется способностью вовремя понять, где находится твое настоящее место.
«Осенний марафон» (1979): забег без финиша и победителей
Кадр из фильма «Осенний марафон»
Ленинградский переводчик Андрей Бузыкин в исполнении Олега Басилашвили — человек безупречно воспитанный, талантливый, лишенный дурных намерений, но патологически мягкий. Он разрывается между уставшей женой Ниной и молодым костюмером Аллой, желающей устроить семейное счастье, не может отказать наглой коллеге, отбирающей у него работу, не может выставить из квартиры незваных гостей… А еще каждое утро он вынужден бегать трусцой с датским профессором Хансеном. В попытке быть хорошим абсолютно для всех Бузыкин лжет каждому, превращая тем самым существование близких людей в непрерывную муку.
Данелия в «Осеннем марафоне» меняет географию: вместо Москвы — осенний туманный Ленинград. Город дождей и разведенных мостов идеально подходит для истории о человеке, застрявшем в промежуточном состоянии. Камера фиксирует серое небо, бесконечные звонки дискового телефона, тесные квартиры и полупустые улицы, по которым мечется вечно куда-то опаздывающий Бузыкин.
Метафора марафона вообще в какой-то момент становится сквозной: герои непрерывно куда-то бегут, делают вид, что движутся вперед, хотя на самом деле петляют внутри одного и того же закрытого пространства — вполне, как сейчас модно говорить, лиминального. И не найти среди них виноватых, но каждому все равно невыносимо больно. А самым разрушительным чувством оказывается жалость — Бузыкин искренне жалеет обеих «своих» женщин, но именно поэтому и не может решиться ни на что. В финале он, положив трубку после очередного трусливого оправдания, снова надевает кеды и бежит в вечерний туман за Хансеном под тиканье часов. Марафон абсурда не прекращается — в таких забегах не бывает финиша.
«Кин-дза-дза!» (1986): человек в пустыне своих решений
Кадр из фильма «Кин-дза-дза»
Прораб Владимир Николаевич Машков выходит из дома за хлебом и спичками. На улице к нему и студенту-скрипачу Гедевану обращается странный босой человек с небольшим железным прибором. Одно случайное нажатие кнопки — и оба героя оказываются в пустыне на планете Плюк.
Воду здесь давно переработали в топливо, поэтому кругом только песок и металлолом. Единственная реальная валюта на Плюке — обычные спички, они же «КЦ». Если у тебя есть КЦ, ты можешь купить себе желтые штаны, и тогда перед тобой должны приседать и хлопать себя по щекам. А подчинённые пацаки, у которых спичек нет, обязаны надевать на нос колокольчики и приседать перед чатланами.
Всё общество Плюка держится на том, какого цвета у тебя штаны и сколько раз перед тобой должны сказать «Ку». И если в середине восьмидесятых над этим смеялись, то через пять лет стало не до смеха: цвет одежды и марка машины действительно стали единственными мерилами человека. Ржавые пепелацы, которые скрипят и разваливаются на ходу, вечная пыль, лохмотья вместо одежды — плачевное состояние планеты Плюк мало чем отличается от состояния России в девяностых.
В мире, который показывает Данелия, социальные связи полностью разрушены, а культура сведена к формальным ритуалам. Грязные, вечно врущие инопланетяне-жулики читают мысли, но используют этот дар только для того, чтобы получше схитрить. При первой возможности они обворуют дядю Вову, хоть через минуту сами будут искренне рыдать от обиды. На этой планете все на самом деле страдают от того, как они живут. Но «Кин-дза-дза!» — история не только о том, как легко общество отказывается от базовых ценностей ради внешних знаков отличия. Данелия все-таки оставил утешение: в финале дядя Вова, получив долгожданную возможность вернуться домой, отказывается улетать один и выручает инопланетных спутников. А значит, решения человека не зависят от среды и обстоятельств — и мы в любой момент можем вернуть себе достоинство и свободу.
А вы бы смогли, как Мимино, отказаться от большой мечты ради дома и семьи, или всё-таки попытались бы покорить Москву?