«Всё, хана»: последний бой зелёных фуражек ( 12 фото )

Границу Советского Союза от Баренцева до Чёрного моря на 22 июня 1941 года охраняли 715 застав. В тот день они приняли на себя первый удар немецкой военной машины.

Фашисты не сразу поняли, откуда стреляют. Первые убитые вызвали замешательство в цепи. Немцы залегли и начали беспорядочную стрельбу. Пули свистели над головами, срезали ветви, взбивали землю. Наступление замедлилось.

— Серёжа, бей наверняка, — попросил Николай, отсоединяя пустой диск. Он понимал: жить осталось недолго. Зычные команды офицеров, плотный огонь — головы не поднять.

— Меняем позицию: ты вправо, я влево, — крикнул старшина. Он схватил сумку с гранатами, скатился в овраг, пробежал несколько метров и снова выполз к кромке. Немцы короткими перебежками приближались, беря их в полукольцо.

«Всё, амба…» — мелькнуло в голове. Он оглянулся назад в отчаянии, но понял: помощи ждать неоткуда. Наши войска были отведены от границы, ближайшие части находились в полусотне километров. Лаврентьев уже сменил позицию и снова открыл огонь из винтовки.

«Молодец Серёга!» — подумал Ефименков, подсоединяя последний диск. Он стрелял во все стороны, не давая себя окружить.

«Ничего, нас двое, мы ещё повоюем…» — яростно выцеливая мышиные мундиры, выпускал по два патрона. Вдруг стрельба трёхлинейки прекратилась.

«Ранен?.. Убит?..» — встревожился старшина.

Начальник 13‑й заставы лейтенант Алексей Лопатин, Герой Советского Союза (1957). Он и его бойцы одиннадцать дней сражались в окружении.

Фашисты подошли совсем близко, кричали на ломаном русском:

— Рус, сдавайс!

— Хрена вам… — Николай бросил две гранаты в сторону голосов, полоснул длинной очередью и помчался к позиции Лаврентьева. Сергей лежал ничком, поджав колено к животу, уткнувшись лицом в землю.

— Се-рё-га-а… — простонал Николай, увидев, как по стриженому ёжику волос стекают ручейки густеющей крови. Ком подкатил к горлу.

— Какого парня загубили, твари, — утёр слёзы и нажал на курок. Автомат смолк — кончились патроны. Что-то ударило в предплечье, обожгло левое плечо. Он отшвырнул автомат и увидел перед собой здоровенного рябого немца с винтовкой наперевес.

Старшина заметил слипшиеся пепельные волосы, перекошенную злобную рожу. Немец рычал, как зверь. Внутри у Николая взорвалась волна ненависти. Не чувствуя боли, он поднял винтовку Лаврентьева, выставив штык.

— Уу-у, сука, твою мать!!! — процедил сквозь зубы Николай.

Бой на заставе

Ваня Храмов бежал на заставу что есть мочи. Он не замечал хлещущих по лицу веток, перепрыгивал ручьи и канавы, продирался сквозь заросли. На полпути услышал выстрелы — они доносились отовсюду: дробно били пулемёты, бухали разрывы мин, стрекотали автоматы. Ноги отяжелели, хотелось перейти на шаг, но он заставлял себя бежать.

Когда до заставы оставалось метров пятьсот, он увидел своих: ребята из пограннаряда возвращались со стыка и попали под миномётный обстрел. Вася Круглов был ранен в ногу, а Петра Клименко контузило — он плохо слышал, и у него дрожали руки.

Двигались медленно: нога Василия была наскоро перевязана, бинты пропитались кровью. Он шёл, опираясь на винтовку и плечо Петра. Каждый шаг давался с трудом — мёртвенно-бледное лицо, застывшая гримаса страдания, тихие стоны.

Храмов отдышался, сделал несколько глотков из фляги, полил воду на разгорячённую голову. Пахло дымом и гарью.

— Застава горит, — догадался Иван и прокричал Клименко: — Бери его винтовку.

Пётр понимающе закивал, взял оружие товарища. Он подсадил Круглова себе на спину.

— Не надо, я сам, — еле слышно произнёс Круглов.

— Да ладно тебе, — как можно веселее ответил Иван. Он подхватил Василия и засеменил к заставе. Следом трусцой двинулся Клименко.

У части белой эмиграции были иллюзии, что гитлеровцы — освободители. На деле они оказались грабителями и убийцами.

Подходя к заставе, они увидели страшную картину. Здание горело как факел. Дозорная вышка лежала на боку, опрокинутая взрывом. Кругом зияли воронки, валялось искромсанное тряпьё, пробитые осколками миски — снаряд попал в кухню, и всё разметало по округе.

Стонали раненые и обожжённые бойцы, ржали и метались обезумевшие лошади. Всё горело, трещало, дымилось. Посреди этого ада стоял начальник заставы в обгорелой гимнастёрке, без ремня, чёрный от копоти, с наганом в руке. Он зычно отдавал команды:

— Занять линию обороны! Раненых в тыл! Боеприпасы к блиндажам и дзотам!

Полураздетые пограничники сновали в разных направлениях: кто-то перетаскивал ящики с патронами, другие перевязывали и несли раненых. Суета пришибленных внезапностью людей, но паники не было. Каждый понимал, что делать.

Иван передал раненого санитарам, доложил Ковалёву о том, что видели в «секрете».

— Знаю! — коротко оборвал капитан, не глядя на него, и прокричал: — «Дегтярёвы» на фланги!

Переведя взгляд на Ивана, взял его за плечо:

— Центральный дзот цел. Давай к Никитину вторым номером, быстро!

— Есть! — ответил Ваня и растерянно посмотрел туда, где находился дзот. Всё изменилось: поломанные обгорелые деревья, кучи веток, развороченная воронками земля с торчащими досками и брёвнами.

Спрыгнув в окоп, он пробрался по ходу сообщения к дзоту. Внутри у амбразуры стоял сержант Никитин в одних галифе, босиком и с голым торсом, готовя пулемёт «Максим».

— Я к тебе вторым номером, командир приказал.

— Это хорошо, — отозвался Никитин, продолжая что-то подкручивать. — Трифона ранило, а без второго номера непорядок. Готовь коробки, выпускай ленты.

Никитин был абсолютно спокоен. Ивану всё казалось страшным сном. Он вспомнил обожжённые глаза начальника заставы, его руку на плече. Всё говорило: теперь на нас вся надежда. Иван хотел что-то спросить, но Никитин прильнул к пулемёту:

— Ага, вот и гости дорогие… А кто вас сюда звал?

«Максим» застучал, выплёвывая свинец в наступавших. Пограничники поддержали огнём. Иван, придерживая ленту, впервые увидел врага так близко. Немцы шли нагло и уверенно — после такого артналёта на заставе не должно было остаться живых. Они знали: здесь тридцать-сорок человек, не больше.

Но они не знали, что предусмотрительный Ковалёв, как только сошёл снег, готовил укрытия — блиндажи, дзоты, окопы в полный рост. С первыми разрывами пограничники бросились туда, это спасло многим жизнь. Почти никто не успел одеться, но оружие было у каждого. Ковалёвская выучка.

«Здорово бьют ребята! Прицельно! Повезло нам с командиром!» — подумал Иван, наблюдая, как пятится враг. Неожиданно Никитин перестал стрелять.

— Ты чего? — почти с обидой спросил Иван.

— А куда стрелять-то? Фашист драпанул, — спокойно ответил Никитин. — Патроны зря жечь ни к чему… У меня рубеж пристрелян.

Пока что радостные солдаты Вермахта

Он оторвал взгляд от прорези, утёр пот со лба.

— Курить есть? — Иван кивнул. Они закурили. — Сейчас перегруппируются… Опять попрут… Обходить будут.

Никитин глубоко затянулся, наблюдая за перебежками врага.

— Спасибо ребятам из секретов, чуток подзадержали их. Мы хоть в себя прийти успели, — он вдруг посмотрел на Ивана. — Ты ж вроде с Колькой Ефименковым в секрете был?

— Угу, — выпуская дым, ответил Иван. — Он меня на заставу доложить отправил, когда фашисты из леса вышли.

Никитин усмехнулся:

— Дурачок, это он тебе жизнь спасал. Чего там докладывать-то, когда нас накрыло и так всё ясно стало. — Он вздохнул. — Их самих-то уже нету, поди…

Мимолётная грусть улетучилась, глаза сержанта оживились:

— Ага, быстро ж вы оклемались. Следи за лентой, Ваня, сейчас жарко будет.

Немцы начали обрабатывать позиции пулемётным и миномётным огнём. Пехота накапливалась в ложбинах, подкрадываясь с разных сторон. Выли мины, земля сотрясалась, били крупнокалиберные пулемёты. Одна из мин попала в задний угол дзота. Ивана подбросило, на него высыпалась земля.

Сквозь дым он увидел, что обвалился край стены. Никитин продолжал яростно стрелять, Иван подавал ленту. Внезапно всё стихло. Иван перевёл дух, осмотрелся.

Советские граждане с тревогой слушали сообщения об ожесточённых сражениях на западной границе.

В дзоте стало светлее — в перекрытии зияла дыра, сквозь неё виднелось голубое небо. По голой руке Никитина текла кровь, капала на кисет.

— Паша, ты же ранен!

— Да ладно, обойдётся, — еле слышно произнёс Никитин. Он сидел в задумчивой позе, положив кисть раненой руки на затыльник пулемёта. Иван с восхищением смотрел на него. Голос Ковалёва вывел его из оцепенения:

— Храмов, давай на левый фланг. Пулемётчика там убило.

— Понял, товарищ капитан, — машинально ответил Храмов. Ему не хотелось оставлять Никитина. С тоской посмотрев на последнюю коробку с лентой, он поставил её к пулемёту.

— Ну, я пошёл…

Никитин сидел, не меняя позы:

— Зря не высовывайся, бей короткими… — сказал он не оборачиваясь.

Иван взял винтовку, поднял подсумок. Только сейчас он заметил под левой лопаткой вывороченный кусок мяса и бурые от крови галифе. Никитин ни звука не проронил.

«Ну, силён!» — подумал Иван.

— Ну чего стоишь, топай давай, — обернувшись, бросил Никитин.

— Всё… Пошёл. — Иван поклонился, в горле встал ком, но он справился.

Выбравшись наружу, он пополз в низину. Преодолел несколько метров, когда началась яростная стрельба. Немцы пошли в очередную атаку. Пули свистели над головой, щёлкали по деревьям, поднимали фонтанчики земли.

«Пограничников в плен не брать» — такой приказ отдало немецкое командование. Кадр из фильма «Государственная граница. Год сорок первый».

Немцы брали горстку упрямых пограничников в клещи. Они были совсем рядом, слышались голоса, стрекот автоматов.

— Занять круговую оборону, гранаты к бою! — услышал Иван надрывный голос Ковалёва.

Терпения ползти не было. Иван вскочил и понёсся, петляя и пригибаясь, к окопу. Влетев в него рыбкой, пополз к пограничнику, вставлявшему запалы в гранаты.

— Где пулемёт? — выпалил Храмов. Пограничник жестом показал за спину.

Из «Дегтярёва» лупил раненый боец в белой исподней рубахе и зелёной фуражке. Левая рука висела плетью, он стрелял одной рукой, фуражка подрагивала в такт выстрелам.

— Ну-ка, посторонись, браток, — мягко сказал Иван, перехватывая приклад. Боец отвалился и, взяв гранату, пополз куда-то. Иван заметил в кустах немцев и дал очередь.

Уперевшись всем телом в сошки, он выцеливал малейшее шевеление. Не прекращая стрелять, ощупал диски — почти все пустые. Огонь пограничников ослабевал, немцы подобрались на расстояние броска гранаты.

На правом фланге загрохотали взрывы, послышались вопли, мат, скрежет металла — погранцы пошли в рукопашную. В окоп спрыгнули несколько бойцов во главе с командиром. Ковалёв привалился к Ивану слева.

— Держись, Ванюша! — осипшим голосом сказал он. Иван коротко взглянул — чёрное лицо распухло, волосы поседели от пепла. Но в глазах была твёрдая решимость. Командир отпрянул, и Иван услышал, как он с группой отстреливается от наседавших с тыла. Этот окоп стал последним рубежом.

В составе защитников Брестской крепости было 500 пограничников. За неделю осады 45‑я немецкая дивизия потеряла более тысячи солдат.

Кончились патроны. Иван отшвырнул пустой диск. Огонь стал плотнее — пули впивались в каждый сантиметр по обе стороны бруствера.

Он сел на дно окопа, прижавшись к стенке, подсоединил последний диск. В голове звучала фраза командира: «Биться до последней возможности». Она сверлила мозг: «до самой последней… последней возможности…» Инстинкт самосохранения разрастался, но это длилось несколько секунд.

Повар заставы Костя Подшивалов вёл бой слева. Стреляя из немецкого автомата, он вдруг поперхнулся, дёрнулся и упал окровавленной головой к сапогам Ивана. Храмов вскочил, открыв огонь веером с рук… — Ой, б*я! — в правый бок воткнули кусок раскалённого железа. Согнувшись от боли, он уткнулся лицом в бруствер. В голове застучали молоточки. Перед глазами промелькнула вся жизнь.

Лето, ржаное поле, он потерялся и плачет… Отец подбрасывает его в небо… Семья за столом, мама достаёт чугунок щей… Зимняя ночь, его везут на санках, он смотрит на звёзды… Подростком катается с братом, проваливается в полынью… Юношей целуется с Дашей под берёзой… Дом, тикают ходики, мама прядёт пряжу, ласково улыбается…

Грохот боя вернулся. Немцы забрасывали окоп гранатами. Иван, видя образ улыбающейся матери, тихо шепчет: «Мама-а… мамочка моя!..» — слеза стекает по щеке. Он стискивает зубы, поднимает пулемёт.

— Всё, хана… — шагнув на стопку пустых ящиков, он встаёт в полный рост над окопом и выпускает последнюю очередь в бегущих врагов.

Красная Армия отступала. Но «зелёные фуражки» продолжали сражаться. Более 50 партизанских отрядов возглавили пограничники. Кадр из фильма «Государственная граница. Год сорок первый».

Немец сдавленно выдохнул, и Николай почувствовал запах его потного тела и перегара. Старшина, сделав шаг назад, перекинул навалившегося на штык фашиста через плечо. Но штык немца вонзился в бедро пограничника, пробив насквозь.

Нестерпимая боль пронзила тело. Старшина выдернул винтовку из ноги. От болевого шока сознание помутилось. Сквозь сон он услышал топот множества сапог.

Очнулся от удара по рёбрам, перевернувшего на спину. Несколько фашистов били его, сопя и ругаясь. Тело ныло, вяло реагировало на боль. Николай находился в полузабытьи. Прозвучал резкий окрик, удары прекратились. Сильные руки посадили его на землю.

Старшину тошнило, качало. Опёршись на здоровую руку, он поднял голову. Вокруг стояли озверевшие солдаты. Длинный худой офицер что-то слушал, рассматривая Николая. Старшину обыскали, достали документы, сняли ремень и поволокли из оврага. Протащив несколько метров, бросили, саданув сапогом по почкам.

Отяжелевшая голова гудела, тело превратилось в одну ноющую боль. Николая охватило безразличие. Он сидел, ощупывая простреленную руку. Из раны на бедре струилась горячая кровь.

Проходившие мимо немцы разглядывали его. Один, рыхлый, приостановился, весело улыбаясь, что-то говорил и делал знаки руками. Солдаты загоготали.

Те, кто его бил, вытащили труп заколотого немца, положили рядом. Закурив, стали что-то обсуждать. От группы отделился плотный кривоногий фриц и пошёл к тому месту, где был секрет.

«Чего ему там понадобилось?» — с тихой злобой подумал Николай.

Летом 1941-го из состава пограничных и внутренних войск сформировали 15 дивизий. В них вошли 500 пограничников, пробившихся из окружения.

Немец присел под кустом орешника, положил автомат и стал рассматривать оставленные пограничниками предметы.

Санитары собирали раненых и убитых. Убитых складывали на взгорке с белым флажком, раненых оставляли в тени корявой сосны.

«А всё же порядком мы их с Серёгой наложили», — удовлетворённо отметил старшина.

Сзади послышался шум моторов. Николай повернул голову. Со стороны дороги мчался бронетранспортёр, за ним — машина на колёсно-гусеничном ходу. Рядом грохнул взрыв, тугая волна качнула Николая. Курившие немцы присели.

Когда он приподнял голову, увидел над кустом орешника облако дыма, кружащиеся листья. А на ветках — окровавленные лохмотья и кишки любопытного немца. Николай чуть улыбнулся разбитыми губами: немец изучал советскую гранату на боевом взводе.

«Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», — вспомнилась поговорка.

Немцы поднялись, закрутили головами и побежали к кусту. Двое, упавшие в траву, с выпученными глазами бросились к Николаю.

Первым подскочил верзила с лошадиной мордой. Он с размаху ударил старшину носком сапога в грудь. Удар опрокинул Николая на живот. Поджимая ноги, он прикрыл голову руками…

— Русишь швайн! — с остервенением молотили его немцы, пиная как футбольный мяч. После очередного удара Николая отбросило в сторону, он уткнулся лицом в дымящуюся пилотку любознательного фрица. При виде её его охватила яростная весёлость:

Гитлер обещал солдатам Вермахта такой же оглушительный успех, как в Европе.

— Бейте, бейте, суки фашистские… А всё-таки есть Бог на свете! Хрен у вас чего получится! Даст Бог, выживем и ещё повоюем… Ох, я на вас, гады, тогда отыграюсь!

Подъехал бронетранспортёр. Из кабины вылез рыжий долговязый фельдфебель с белёсыми ресницами. Он что-то сказал запыхавшимся мучителям, и они нехотя побрели к сосне, где лежали раненые.

Приподнимаясь, Николай посмотрел на долговязого немца с красным крестом на рукаве. Тот что-то кричал водителю грузовика.

Боль в рёбрах была невыносимой. «Рёбра и рука сломаны», — подумал Николай, осмотрев искривлённую левую руку. «Если бы ты чуть позже подъехал, до смерти забили бы», — мелькнула мысль.

Те, кто оставался с Николаем, собрали оружие пограничников, обшарили Серёжу, забрали документы, а труп спихнули в болотце. Останки подорвавшегося немца потащили к машине. Настала очередь заколотого.

Двое из похоронной команды с натугой понесли носилки к грузовику. Николай с удивлением подумал: «Как же я смог такого кабана уделать?» Фельдфебель подозвал солдата с санитарной сумкой и кивнул в сторону Николая.

Санитар с брезгливой гримасой склонился над старшиной, сделал укол и начал перевязывать раны. Николай с тоской глядел в сторону заставы. Над лесом поднималось зарево пожара, глухо гремели разрывы.

«По всему видать, там идёт настоящая рубка. Добежал ли Ваня? Может, удастся кому-нибудь спастись?» Он поднял глаза в небо. «Где же наша авиация?! Люди с трёхлинейками жизни кладут против такой оравы, а они…»

Николай скрипнул зубами. Немец вопросительно посмотрел на него. «Что ж теперь, плен? Если б хотели — добили бы, а тут перевязывают… Вот, б**ха!..»

Плен

Группа раненых красноармейцев в плену

Погрузка раненых заканчивалась. Николая бесцеремонно подхватили и потащили к бронетранспортёру. Он был битком набит: одни сидели на лавках, в глубине на носилках лежали тяжелые.

Старшину бросили на грязный, залитый кровью пол головой к заднему борту. Фельдфебель, привстав на подножку, посмотрел внутрь, что-то сказал водителю, и БТР поехал. Каждая кочка отдавалась стонами и вскриками.

Легкораненые фашисты, не отошедшие от возбуждения боя, гортанно переговаривались, нервно курили и, косясь на лежащего Николая, гневно шипели и сыпали проклятья.

Николай чувствовал себя израненным псом в окружении злобных волков. Напротив справа сидел фашист с забинтованной головой. На бинтах багровели пятна крови. Левый глаз немца сверлил Николая ненавистью.

— Шайзе! — просипел немец и протянул левую руку к горлу Николая. Старшина перехватил руку и сжал железной хваткой.

— Убери клешню, сволочь! — процедил он, вонзив в немца ТАКОЙ взгляд, что тот отпрянул. Фриц откинулся к стенке и прикрыл глаз.

Николай продолжал наблюдать за фашистом. Он прикидывал: если этот гад ещё сунется, он схватит его за ворот и выбросится вместе с ним из бронетранспортёра. Люто он ненавидел этих нелюдей, искалечивших его жизнь, убивших товарищей. Губы немца тряслись, из-под века выкатилась слеза.

«Аа-а, плачешь, курва! — продолжал следить за ним Николай. — А на хрена ты к нам сунулся?» Сердце часто забилось. Свирепая ярость переполняла его.

Кто-то из раненых приложил к губам одноглазого флягу со шнапсом. Тот, жалобно всхлипнув, жадно припал к горлышку. Глядя на это слюнтяйство, Николай проникся омерзением. Он упёр левую ногу в стойку лавки и отодвинулся ближе к корме, так что голова свесилась наружу.

Страшная боль прошла волной по телу. На лбу выступила холодная испарина. Правой рукой он схватился за боковой поручень. Смотреть на фрицев не хотелось. Он остановил взгляд на татуировке «МАША» на тыльной стороне предплечья. Николай невольно улыбнулся, вспомнив зимний Ленинград 1937 года, первую встречу с Машей. Черты лица смягчились, и он унёсся в приятные воспоминания.

Пограничные войска не были предназначены для отражения атак регулярных войск. Но заставы гибли полным составом, выигрывая время для развёртывания РККА.

Как вы считаете, могла ли горстка пограничников с трёхлинейками реально изменить ход войны, или их гибель была напрасной жертвой?