«Вторая кожа»: откровенный разговор с художником о боли, масках и свободе ( 6 фото )
Художник Илья Федотов-Фёдоров поделился историей создания своего нового проекта «Вторая кожа», представленного в галерее Anna Nova. Личный опыт болезни, больничные воспоминания из детства и тема инаковости стали фундаментом для художественного высказывания.
Илья Федотов-Фёдоров
В основе проекта «Вторая кожа» лежит ваш личный опыт. Расскажите о том, как вы находите баланс между концептуальной работой и предельной искренностью? Почему самораскрытие становится важной категорией для проекта?
Новая искренность уже давно не является новшеством, хотя она всегда меня вдохновляла. Вспомните Трейси Эмин, которая создавала работы о своих абортах и депрессии из-за невозможности иметь детей, или её переписку с другом, умиравшим от СПИДа. В то время, когда болезнь была новой, а общество клеймило заражённых, она выносила эту историю в музейное пространство. Мне кажется, поле искренности то расширялось, позволяя обсуждать психологическое здоровье, то, наоборот, безвозвратно сужалось.
Мне всегда было трудно говорить о себе и своих аномалиях в здоровье, особенно в прошлом. Я часто прибегал к метафорам: странные животные, засыхающие растения, одинокие муравьи, погибающие без колонии. В школе я был изгоем из-за того, что не мог заниматься спортом и был худым. Меня били, буллили, ломали руки, а однажды госпитализировали с сотрясением мозга. Парадокс: проблемы со здоровьем стали причиной буллинга, что привело к ещё более серьёзным проблемам. Главное — я был один. Спасали книги и фильмы о животных. Я утешал себя мыслью, что я мутант, не человек, не такой, как все, поэтому меня и хотят извести. Они не злые, они просто не понимают или боятся.
Так образ существа стал для меня психологической защитой. Я знал, что я не животное, но и не человек. Позже я поступил на биолога-генетика, и система мутаций, веществ, масок и тела превратилась для меня из просто новой искренности в полноценную концепцию.
Первый зал экспозиции погружает зрителя в пространство, одновременно напоминающее и прачечную, и аптеку или больницу. Какую роль эти аллюзии играют в проекте?
Из-за проблем со здоровьем с 7 до 17 лет я провёл огромное количество времени в медицинских учреждениях: институтах, больницах, поликлиниках, на комиссиях по инвалидности. Это была бесконечная череда кафельных изоляторов. С одной стороны — бюрократия, с другой — леденящий холод. Всё вращалось вокруг боли, контроля и ощущения, что ты — просто тело, а не личность. Очень напоминает Фуко.
Одежда в таких ситуациях тоже становится инструментом власти: часто её просто нет, или она строго регламентирована. Мне было интересно вспоминать эти элементы, и я часто их использую. В прошлой инсталляции был кафель, в этой — бутылки на полках, железные трубы с крюками, упаковки и белый поддон, похожий на операционный стол. Это главное место действия, сцена самой ужасной процедуры.
Экспозиция проекта «Вторая кожа»
Одним из центральных элементов выставки является аудиоинсталляция. Расскажите о ней и о её роли в проекте.
Изначально я планировал видеоработу и написал к ней сценарий. Это абстрактная фикшн-история о мальчике, живущем в холодном городе. Его забирают люди в белом для каких-то ритуалов. Ритуалы проходят с разной степенью ужаса. Он узнаёт истории других детей и историю о людях, которым было так холодно, что они сбивались в квартирах, греясь друг о друга, превращаясь в клубок змей.
Я читаю этот текст на русском и английском языках вперемешку, что затрудняет фокусировку. Шёпот придаёт всему оттенок того, что это говорят сами скульптуры. Звук как будто исходит из них или рассказывает о них, словно они и есть сброшенные кожи людей-змей из их улья-клубка.
Первыми работами, встречающими зрителя в экспозиции, становятся скульптуры из ткани — «Дисциплина слепоты» и «Рука помощи». Почему именно они открывают нарратив выставочного проекта? Какую роль они играют в его драматургии?
Эта комната — отсылка к сгоревшей больнице.
Когда я оставался в больницах надолго, на две недели, мне всегда хотелось сбежать. Это маленькие тюрьмы: расписание, сложные судьбы, сложные диагнозы, смерть. Я никому не пожелаю проводить там много времени, особенно в 7–8 лет.
Там я впервые увидел детей, которые умерли. Мальчика, которого переехал пьяный водитель на КамАЗе; он дал взятку гаишнику, и ему ничего не было, а от мальчика осталась половина тела. Каждую ночь его органы входили в конфликт, и он кричал на всё крыло. Я видел полностью обожжённых детей. Детей-грудничков, от которых отказались родители, а мы, семилетние дети, ходили их кормить, потому что медсестра кормила всех три раза в день, а грудничков нужно чаще. Почему это делали мы? Не знаю, это знание передавалось от старожилов новеньким.
С одной стороны, это были ужасы, с другой — детство и детские воспоминания, где всё казалось приключением. Поэтому я использую комфортный материал — флис. Он делает всё мягким и дружелюбным, но позы, названия и угрожающие создания напоминают о тёмных, болотистых кошмарах.
Экспозиция насыщена эмоциональными контрастами. В ней уязвимость и хрупкость сталкиваются с контролем и жёсткостью. Почему именно эта амбивалентность является одной из ведущих линий проекта?
Как я уже говорил, психика ребёнка воспринимает ужасы, боль, смерть, изоляцию и режим иначе. Иногда как приобщение, иногда как данность или наказание, а иногда как награду.
Никогда не забуду ужасную больничную еду. Когда ты там постоянно, знаешь всё наизусть: всё пресное, нельзя солёное, нельзя сладкое, передачи от родителей бывают не всегда, мобильных телефонов нет. Помню, мы играли в шахматы на ставки. Я поставил конфету, а другой мальчик — солёный огурец. Мы играли часа три. Я выиграл и моментально проглотил этот огурец. Это был, наверное, лучший солёный огурец в моей жизни. Я до сих пор помню его вкус: солёный, острый, немного кислый, настоящий бочковой огурец.
Но мальчик рассказал, что от него решила отказаться мама. Она родила близнецов, у них тоже проблемы со здоровьем, и она всех не вытянет. Она пока приходит, но ждёт бумаг. Всю ночь я думал, что забрал у него последний огурец, переданный ею…
Концептуальной основой выставки являются работы Мишеля Фуко и Эрвина Гоффмана. Как, на ваш взгляд, «ложное лицо» формирует повседневный опыт современного человека? Какой конфликт становится ведущим — быть «другим» для общества или же для самого себя?
Быть другим — это базовая настройка. Почему-то мы забываем, что у нас разный вес, пол, цвет глаз, родители, гены, здоровье и куча других факторов. Культура, унаследованная от СССР, настолько заточена на конвейерное подрезание, что нам кажется, что это не так, что мы все одинаковые и равные. Это большое и страшное заблуждение.
Я делал проект про доярок и коров из архива СССР. Там были выставки про лучших доярок Союза: их фото, из какой они деревни, сколько им лет и сколько литров молока они произвели за год. Позже я нашёл другую выставку — лучшие коровы Союза. Угадайте, что там было: фотография коровы, из какого она совхоза, сколько ей лет, её кличка и сколько литров молока она дала за год. Я объединил эти выставки и перемешал информацию. Для системы неважно, человек ты, корова, женщина или животное, главное — количество молока. Система стремится всё уравнять: так проще считать и контролировать. Кажется, эта система сейчас мутирует во что-то с ещё более острым секатором.
У каждого человека есть социальные маски. Мы все играем. Кто-то играет лучше, кто-то утратил эту способность, кто-то зарабатывает на масках, кто-то делает шоу. В России много гениев социальных масок, например Ксения Собчак.
Если бы она была художником, она была бы Синди Шерман. В общем, маски — это нон-стоп игра, но правила в этой монополии, к сожалению, утеряны.
Мне нравится концепция ложного лица, потому что большинство людей не сверяется со своей маской или меняет её так быстро, что заводских настроек не остаётся. Какая маска идёт по умолчанию, мы не знаем. Это ведёт к потере идентичности. Обычно в такой ситуации можно примкнуть к чему угодно, а это опасно.
Экспозиция проекта «Вторая кожа»
Экспозиция проекта «Вторая кожа»
Экспозиция проекта «Вторая кожа»
Тема инаковости является одной из ведущих в вашей художественной практике. Как вы понимаете её сегодня и как она раскрывается в рамках выставки «Вторая кожа»?
Закройте глаза. Попробуйте представить существо. Что вы видите?
Я использую слово «существо», потому что каждый представляет что-то своё. Обычно это что-то мутное или в тумане. У него есть глаза, но нет ни пола, ни чёткого лица, ни размера, ни даже видовой принадлежности. Это удивительное слово без образа. Таких слов мало, их надо ценить.
Инаковость — тоже редкое явление, особенно если вы видите её в чистом виде и человек позволяет вам на неё посмотреть, сбрасывая не просто маски, а всю свою вторую кожу. Это часто происходит от большого доверия.
Какая работа из проекта «Вторая кожа» для вас является самой «личной»?
Для меня все работы очень личные. За каждой стоит история. Многие материалы — это моя одежда. Я переехал в США в 2021 году с двумя чемоданами. Свитер, в котором я приехал, использован в трёх скульптурах. Это странный символ транспортировки и трансформации. Моя упаковка для тела стала таксидермией для моих скульптур. Мой покров, имеющий значение для меня, для двух стран, для иммиграции и для памяти.
Как вы считаете, после просмотра экспозиции, погружения в проект и знакомства с вашими работами у зрителя должно остаться ощущение освобождения или, наоборот, осознание, что выйти из этой системы невозможно?
Мне кажется, это дневник моих историй и переживаний, где много угасания. Я мог угаснуть много раз — и физически, и психологически, и как художник. Но интересно, что эти угольки часто не гаснут, а ты собираешь их понемногу, и в конце они горят как никогда или становятся стабильным очагом.
Трансформация, эволюция и адаптация — это то, что есть у нас как у вида. Это невозможно отнять. Поэтому выход из системы не может не быть. Мы и есть система, мы меняем и трансформируем её каждый день.
Если бы проект «Вторая кожа» нужно было описать тремя словами, что это были бы за слова?
Трансформация, больница, существо.
Какое из трех слов, выбранных художником для описания проекта «Вторая кожа» (трансформация, больница, существо), кажется вам самым точным?