Икра как стройматериал: как художник спасает память о вымерших животных ( 10 фото )

28 октября отмечался Всемирный день устойчивого развития. Его смысл гораздо шире, чем просто охрана природы: речь идет не только о снижении потребления пластика или спасении редких видов, но и о том, какие шаги предпринять сегодня, чтобы у будущих поколений остался шанс на нормальную жизнь. Художник из Новосибирска Филипп Крикунов порассуждал о том, способно ли искусство через иронию вскрывать экологические проблемы, почему исчезла романтика познания и как обычная красная икра может придать арт-проекту дополнительную остроту и смысл.

Филипп Крикунов

История стеллеровой коровы — один из самых трагичных и стремительных примеров уничтожения вида. Филипп, когда ты работал над проектом, что было для тебя важнее — оплакивание исторической потери или создание метафоры того, что происходит с планетой сегодня?

На первом месте для меня стояло другое. На Камчатке память о Георге Стеллере почти не увековечена — вернее, совсем никак. Именно это и подтолкнуло к запуску проекта. Когда я изучал историю Великой Северной экспедиции, у меня возник вопрос: почему нигде нет памятника Стеллеру? Хотя бы бюста или мемориальной доски? В 2021 году на северо-западном лежбище морских млекопитающих на острове Беринга поставили памятник, но добраться туда непросто... Позже я специально поехал в немецкий город Халле, чтобы познакомиться с международным сообществом Стеллера и увидеть, как хранят память о нем там, где он учился и преподавал. Мне казалось, что в Германии его фигура будет представлена гораздо заметнее. Но выяснилось, что все ограничивается небольшой мемориальной табличкой на доме, где он жил, и экспозицией сибирских растений, описанных Стеллером, в университетском ботаническом саду.

Жизненный путь Стеллера увлек меня — позже это вылилось в проект «Воскрешение». Затем я погрузился в изучение истории истребления стеллеровой морской коровы. Уже тогда я столкнулся с новой формой исторической утраты — тем, насколько слабо эта история отражена в общественном сознании. Меня поразила мысль о том, как короток путь от открытия до полного уничтожения. В экспозиции Камчатского краевого музея в Петропавловске-Камчатском хранится череп стеллеровой коровы без нижней челюсти. Но сам по себе он почти не дает представления ни о размерах животного, ни о его внешнем виде — смотришь и поначалу даже не понимаешь, кому он принадлежит. И это серьезная научная проблема. Я читал, что в одном исследовании музейных коллекций описано 27 скелетов морской коровы, причем лишь 2–4 из них предположительно собраны из костей одной особи. Остальные — из костей разных животных.

Мне захотелось создать цифровую коллекцию костей стеллеровой коровы, чтобы любой музей, у которого не хватает частей скелета, мог использовать цифровые модели недостающих фрагментов, печатать их на 3D-принтере и дополнять свои экспозиции. По сути, сделать своеобразный конструктор, позволяющий собирать скелеты из сохранившихся и воспроизведенных элементов. Такое «стеллерово LEGO» (смеется). Параллельно возникла и художественная составляющая. Мне стало интересно, что получится, если отказаться от попытки восстановить анатомически правильный скелет и использовать цифровые копии для создания совершенно иной формы. Так появилась «Композиция №2» — пересборка исчезнувшего животного, в которой я обращаюсь к пластическому языку русского авангарда.

В этой истории мне видится слепая колониальная логика покорения природы. Как думаешь, современное общество потребления ее унаследовало? И может ли искусство помочь «деколонизировать» то, что подвергается захвату?

Да, в каком-то смысле так и есть. Мы по-прежнему воспринимаем природу прежде всего как источник ресурсов, а последствия эксплуатации обнаруживаем слишком поздно. История стеллеровой коровы наглядно демонстрирует последствия внутренней колонизации и освоения Северной Пацифики — это ее географический финал. Ведь люди шли все дальше в Сибирь ради добычи пушнины. В конце Великой Северной экспедиции Беринга началось промысловое освоение Командорских и Алеутских островов. И все узнали, что здесь водятся каланы — морские бобры. Их мех высоко ценился за тепло. Калан живет в ледяной воде Тихого океана, но у него почти нет жира: мех настолько плотный, что запасы на боках ему не нужны. Тогда началась настоящая «золотая лихорадка», привлекавшая на острова все новых промышленников. А больше там из животных особо никто и не живет. Там нет деревьев, и песец — самое крупное сухопутное животное острова.

Параллельно Стеллер впервые описал морскую корову. Эти огромные, медлительные животные обитали на мелководье у берегов острова — и их было довольно легко добыть. Для промысловиков, отправлявшихся в длительные экспедиции за пушниной, морская корова стала источником продовольствия. Так что... их просто съели. С момента обнаружения до истребления прошло всего 27 лет. Не думаю, что искусство само по себе способно изменить экономические и колониальные механизмы, которые приводят к подобным действиям. Но верю, что искусство может предложить нам по-другому взглянуть на исторические события и увидеть связи между ними и нашим сегодняшним отношением к природе.

Об этом нужно говорить. А насколько это изменит человека... Что ж, надеюсь, что изменит. Сейчас «Композиция №2» экспонируется в КамГУ им. Беринга, и для меня важно, что она стала частью образовательного пространства. Мне хотелось бы, чтобы студенты и преподаватели не просто обращали на нее внимание, но и задавались вопросами об истории исчезнувшего животного, о научном наследии Стеллера и нашем сегодняшнем отношении к природе. Светлые умы, за которыми — наше будущее (смеется). В отличие от музея или галереи, здесь встреча с искусством происходит в повседневной жизни. Работа становится частью привычного пространства, и мне интересно, какие размышления она может вызвать. Мне нравится, что она расположена не в столовой, где ты обедаешь и отдыхаешь, так что сценарий времяпрепровождения возле объекта уже другой. Более располагающий к погружению в науку и мысли.

Работа Филиппа Крикунова на выставке в КамГУ им. Беринга

Работа Филиппа Крикунова на выставке в КамГУ им. Беринга

Если бы она висела в столовой, это было бы иронично.

Ну да. В принципе, я бы и в столовой ее повесил. Почему бы и нет. Мне вообще интересно, как контекст меняет восприятие произведения. Так или иначе, одной из первоначальных задач проекта была реактуализация памяти о Стеллере, а в широком смысле — разговор об отношении человека к окружающей среде и природе Камчатки, в частности. История морской коровы показывает, как легко разрушить то, что там осталось сейчас, особенно учитывая сложившиеся экономические условия последних лет. Природа может оказаться уязвимой перед экономическими интересами. И мне важно, чтобы моя работа становилась поводом для дискуссий не только о прошлом, но и о Камчатке сегодня.

В экоактивизме есть понятие «экологическая скорбь». Можно ли сказать, что твоя работа стала способом пережить этот опыт? Или ее цель — скорее вызвать у зрителя шок или озарение?

Хм, для меня исчезновение морской коровы — скорее исторический факт, который нужно принять, а не личная трагедия, которую я пытаюсь пережить через искусство. Скажем, в Зоологическом музее Санкт-Петербурга смотришь на скелеты вымерших животных — и возникает ощущение, что их история завершена и окончательно помещена в архив.

Когда я отправился в первую экспедицию на остров Беринга, я ехал с мечтой и мыслью, что где-то стеллерова корова еще жива. Остров большой, примерно 90 км в длину, и никто особо не вкладывается в глубокое изучение региона. Но за последние 50 лет периодически всплывали рассказы о предполагаемых встречах с морской коровой — якобы ее очертания. Научных подтверждений у них нет, однако сама возможность того, что животное могло где-то сохраниться, меня завораживала. И я немного верил в это, когда ехал туда. Мне нравилась идея того, что она где-то спряталась.

Поэтому нет, я не переживал экологическую скорбь, работая над проектом. Я понимаю, о чем ты говоришь, но я вырос в семье экологов, и вопросы сохранения окружающей среды присутствовали в моей жизни с детства. Возможно, поэтому я не шокируюсь такими вещами, и исчезновение морской коровы не стало для меня отдельным эмоциональным потрясением. Скорее, эта история оказалась частью более широкого понимания того, как человек влияет на окружающий мир, порой необратимо.

Ага, а мы, как диванные экологи, сидим с тобой тут с кофе в одноразовых стаканах и рассуждаем о проблематике.

Да (смеется). Но это очень сложный процесс — перестроить абсолютно все, чтобы это работало устойчиво, поэтому хорошо начинать с малого. Сортировать вторсырье и повнимательнее за собой следить. В конце концов, и я, и ты покупаем не 10 стаканов в день, а всего один.

Еще об экологической утрате — я испытываю ее, когда думаю о масштабах добычи лосося и красной икры на Камчатке. Мы делали проект по теме в поселке Паратунка. Там есть небольшой музей, прямо в здании местной почты, и я думаю, что это место нужно сохранить, возродить и дальше развивать. Так что часть фасада мы вручную отреставрировали красной икрой, используя древнюю камчатскую традицию.

В смысле — икрой?

Просто берешь красную икру и замазываешь ею щели, как шпатлевкой. Потом она высыхает и становится похожа на нечто между герметиком и пластилином. Икра — это же жир, белок и вода. Если оставить банку открытой, икра начнет высыхать, вода испарится. Раньше, когда такого спроса и безумия по поводу икры еще не было, а рыбы было вдоволь, ею на Камчатке заделывали щели между бревнами, чтобы дом сохранял тепло. Тогда отношение к ней было совсем другое, она не была настолько ценна, чтобы ее закатывать, солить, продавать втридорога, и могла быть обычным хозяйственным материалом.

Сейчас, конечно, икра кажется нам роскошью, которая может стоить по 16–18 тысяч рублей за килограмм, потому что, например, год был плохой и рыбы пришло мало. В общем, мы отреставрировали часть фасада этой протухшей икрой не только в качестве отсылки к старым практикам. Дело в том, что сейчас контроль за красной икрой на полуострове ужесточен. По-хорошему и по закону, если у браконьера изъяли пару тонн икры, она подлежит уничтожению.

Реконструкции икрой

Реконструкции икрой

Реконструкции икрой

А по-плохому...

Это доподлинно неизвестно (смеется). Но наше предложение — всю конфискованную икру пускать на строительство. Это разговор про внимание и к проблеме браконьерства, и к судьбе конфиската, и про возвращение забытой хозяйственной практики.

Хочу вернуться к вопросу про корову. Ты сказал, что фантазировал о том, что она могла остаться в живых. А если бы ты точно знал, что это так, какие бы чувства ты испытал? Что это для тебя значит?

Ох, я себе представляю такую, знаешь, одну большую древнюю коровку, которая плывет себе спокойно, и в глазах у нее читается: «Филипп, мне нужно тебе что-то сказать...» И у меня, наверное, это про ожидание сказки, магии, какого-то волшебства, к которому я должен прикоснуться, чтобы у меня открылся третий глаз и я понял все об устройстве мира.

Еще, думаю, мне просто хочется романтики. Ведь Великая Северная экспедиция закрыла эпоху великих географических открытий. Мы можем открыть онлайн любую карту и посмотреть на любой уголок Земли в любое время... Но вместе с доступностью знаний будто исчезла и часть романтики великих открытий из серии: «Мы будем 10 лет тащить корабли из Санкт-Петербурга по всем рекам, чтобы отыскать берега, которых еще нет на картах!»

Непонятно, куда нам сейчас двигаться, если все уже известно и неизвестного почти не осталось. А мне по-прежнему хотелось бы двигаться в неизвестное нечто. Мне кажется, это очень соблазнительная деятельность, и любознательность нужно поощрять. Иногда человеку достаточно просто показать, что за пределами привычного мира существует что-то интересное. Если бы друзья меня не позвали на Камчатку, может, я бы и не решился уехать, не узнал бы про Стеллера и корову... Хочется, чтобы людям было интереснее что-то большее, чем диван. Это важно — найти в себе смелость уехать туда, где ты ничего не понимаешь и не знаешь, понять и узнать. Когда я уехал на Камчатку, я взял билет в одну сторону, потому что денег на обратный не хватило. Но меня это не страшило. И я благодарен за этот опыт.

Я замечаю, что зачастую художники, говоря о вымерших видах, уходят в документалистику, либо, наоборот, склонны к излишней сентиментальности. Как думаешь, удалось ли тебе нащупать баланс между исторической точностью и художественным высказыванием?

По моим ощущениям, все сработало так, как мне кажется правильным. Когда я смотрю на эту работу, я понимаю, что это пересборка костей и разрушение анатомически узнаваемого скелета. И это говорит о следующем шаге — переходе от восстановления прошлого к созданию нового, а не о скорби. Я, в общем-то, доволен тем, что получилось. Надеюсь, мне удалось выскочить и из излишней сентиментальности, и из документальности. Надеюсь (смеется).

На Камчатке, кстати, есть один скелет, который собрал художник и писатель Сергей Пасенюк со своим сыном Дмитрием. Сергей Леонидович первый в одиночку пересек Берингово море на шестиметровой одномачтовой яхте. В прошлом году его не стало, ему был 71 год. Так вот, он много лет собирал кости морской коровы на острове Беринга и создал «трансформера» — скелет из останков разных особей. Я с ним много консультировался, и мой объект — немного оммаж его труду. Только если он стремился восстановить анатомическую форму животного, то мне было интересно, напротив, разобрать ее и собрать новую композицию. Вообще, Сергей Леонидович был чуть ли не единственным человеком на острове, который со мной разговаривал. Он стал мне очень большим другом, и я бы хотел говорить, что мы — «коллеги по цеху».

«Рыба фига»

Современное искусство по теме часто уходит в science art и коллаборации с учеными. Расскажи, такой междисциплинарный опыт обогащает тебя как личность и как художника?

Конечно. Проект «Воскрешение» про реактуализацию памяти о Стеллере мы изначально придумали вместе с биологом Анной Добржанской. Или мой большой друг, биолог-охотовед и сотрудник Камчатского филиала Тихоокеанского института географии Сережа Фомин — он внук известного зоолога и фотографа-анималиста Сергея Маракова, его именем назван Командорский природный заповедник. И Сережа занимается изучением краснокнижных каланов, наблюдает за ними, ведет учет численности популяции. Меня поражает, с каким вниманием и увлечением он относится к этой работе.

Меня все это невероятно впечатляет. Люди из научного сообщества безумно интересны и вдохновляют тем, как увлеченно рассказывают о предмете исследования. Когда я вступил в Русское географическое общество на Камчатке, я заглянул на трехчасовую лекцию и буквально провалился в нее! Речь шла о микроорганизмах, обитающих в термальных источниках Камчатки. Меня интересует не столько пересказ научного знания, сколько возможность работать с ним как с художественным материалом. Научные исследования открывают передо мной новые сюжеты и способы смотреть на мир, а дальше я пытаюсь осмыслить их через искусство, через собственную художественную чуткость.

Экологическая этика призывает нас отказаться от антропоцентризма, от мысли, что человек — венец творения. Расскажи, как в твоей художественной практике, в выборе тем и проблематик выражается идея о том, что мы — скромная часть большого механизма, но не его хозяева?

Наверное, я не привык смотреть на все с этого ракурса, опять же потому что я вырос в семье экологов и для меня всегда было естественным воспринимать человека как часть природы. Довольно много времени за свою тридцатилетнюю жизнь я проводил на природе или «в скитаниях», если можно так выразиться. В художественной практике мне как раз интересно «поддевать» человека в его уверенности в том, что он — венец творения. Не стоит брать на себя слишком много. В конце концов, история стеллеровой коровы довольно наглядно показывает, насколько разрушительными могут быть последствия этой самоуверенности.

В среду, 28 октября, мир отмечал Всемирный день устойчивого развития. Хочу услышать твое мнение. Как искусство может разделить его и расширить осведомленность об экопроблематике?

Мне кажется, что было бы неплохо, если бы искусство было смешным. Хорошая шутка не обвиняет человека и человечество грубо, как могут это делать инсталляции из мусора. Ирония работает тоньше и лучше, чем драма, она качественнее «откладывается» в голове, что ли. Если мы можем вместе собраться и посмеяться над тем, что происходит, то это дает возможность посмотреть на проблему немного иначе.

Это ведь правда смешно: кто-то разделяет вторсырье с одноразовым стаканом кофе в руках. И это дает возможность посмеяться над этим, найти новые решения, а не уходить в вину, злость или стыд. Драматизация же затягивает в бесконечную скорбь и бессилие. При этом свою работу я смешной не считаю (смеется). Но искусство не должно создавать ощущение безнадеги и давления. Оно должно давать надежду.

Твои новые или запланированные проекты продолжают линию исследования взаимосвязей человека и природы или ты ищешь новые смыслы?

Я бы не сказал, что экологическая проблематика для меня — определяющая. Скорее отправной точкой и линией повествования для меня становятся места и истории, важные для меня. Проект с «Композицией №2» я считаю завершенным. И мне суперважно было не только показать ее в Москве, в ГЭС-2, но обязательно вернуть эту работу обратно на Камчатку. Так что я рад, что она сейчас в КамГУ.

Мне нравится работать с костями и цифровыми реконструкциями, думаю, буду продолжать. Но я пока думаю, в какой форме это будет происходить. Например, уже упомянутый мной Сережа Фомин дал мне отсканировать череп другого вымершего животного, стеллерова баклана — еще одного вымершего вида, описанного Стеллером. В редком музее такой череп можно вообще увидеть. А Сережа живет на Командорских островах и сам его раздобыл. И целый скелет у него тоже есть.

Экспозиция работ Филиппа Крикунова в «ГЭС-2»

Экспозиция работ Филиппа Крикунова в «ГЭС-2»

Ну вот, в работе о стеллеровой корове, как мне кажется, фокус был на невозвратности, на грустных причинно-следственных цепочках. А в планах на новые проекты у тебя есть место надежде, восстановлению связи с миром?

Да, разумеется. Собственно, поэтому я и использую отсылки к авангарду — к его идее преобразования мира. По сути, я пересобираю из остатков одной реальной жизни какую-то другую, художественную жизнь. И вера в то, что она может продолжить свое существование в искусстве, поддерживает мой интерес. Честно говоря, я и в последнюю корову до сих пор немножечко верю (смеется). Тем более есть исследования по вычленению гена морской коровы. Так что, может быть, однажды ее смогут клонировать, как овечку Долли.

Но, как ты понимаешь, на это нужны большие вложения. А в условиях современной экономики воскрешать и разводить морскую корову будет выгодно только для разведения и создания новой кормовой базы для Дальневосточного региона. Думаю, это один из первых и самых логичных вариантов, куда можно было бы возрожденную корову, так скажем, «применить». Это же огромный кусок мяса длиной где-то 9 метров, который еще и весит несколько сотен кг. Может, пусть она и останется мечтой? Потому что иначе ее опять просто съедят.

Какая главная иллюзия современного человека в отношении природы может быть разрушена искусством?

Пожалуй, это убеждение, что от тебя лично ничего не зависит и твои действия ничего не изменят... Что экологические проблемы никогда не закончатся. А если и закончатся, так не в мой век, так и зачем я что-то буду с ними делать? Эта иллюзия — одна из ключевых, мне кажется. Я и по камчатским знакомым это замечаю. Допустим, человек живет где-то у реки, пользуется ее благами, добывает рыбу, а потом туда же выбрасывает банку из-под пива. И его аргумент: «А рыбоперерабатывающие заводы загрязняют природу сильнее, чем я. Они в масштабе хуже! Что изменится от одной моей банки?» Одна банка — против большого крупного бизнеса.

Я думаю, что одних экоактивностей даже в совокупности недостаточно. И это просто надо принять. Это большой, тяжелый процесс перестройки коллективной сознательности — должное отношение к миру должно быть частью нашей культуры. Искусство же может показать, что даже небольшие действия имеют значение, хотя сами по себе не решают всех проблем. Лучше делать немного, чем не делать ничего. Следующим поколениям будет проще, если мы сейчас постараемся и чуть-чуть начнем себя менять.

Если бы у тебя была возможность транслировать один-единственный визуальный образ (все еще в контексте обсуждаемой нами проблематики) миллиардам людей, то что бы это было? И почему?

Это была бы рыба с фигой вместо головы. У меня даже есть такая картинка (смеется). Потому что — фигушки. Фигушки нам всем от природы. Мы не можем постоянно брать, брать, брать... Фиг тебе, а не моя икра. И крючки вокруг, потому что фиг она попадется. Достал ты ее, дурацкий человек-потребитель.

Стоит ли пытаться воскресить стеллерову корову с помощью генетики, если есть риск, что её снова используют как ресурс, или лучше оставить её в прошлом как напоминание?