«Лишить творца конкурентов — вот настоящая расправа» ( 7 фото )

Театральное агентство «Арт-Партнер XXI век», которым руководит продюсер Леонид Роберман, в этом году празднует 30-летие. Разговор с ним — о том, как выпускать и продвигать постановки в России, почему иногда стоит закрывать даже успешные спектакли и что готовится к юбилейному сезону.

Леонид Роберман

В этом году у вас два юбилея — личный и 30-летие агентства «Арт-Партнер XXI век». Сезон вы назвали «Сто лет на двоих». Когда подводишь такие итоги, поневоле оцениваешь пройденный путь и задумываешься о будущем. Что считаете главными достижениями за эти годы? И какие цели ставите на ближайшее время?

Мои главные заслуги, наверное, не в том, что я выпустил, а в том, что сумел не выпустить то, что считал недостойным. А самое большое достижение — команда, которая даёт мне возможность браться за сложнейшие и рискованные проекты. Люди работают со мной годами: кто-то 18 лет, кто-то 27. Прийти ко мне — это их собственный выбор. И, поверьте, удержать лидерство и вести за собой столько лет — задача совсем не простая.

Вы говорите только о команде? Или об артистах тоже?

Нет, артистов я не имею в виду. С ними отношения складывались по-разному. Думаю, не только у меня. Поначалу мне хотелось с ними дружить, я всё время пытался доказать, что и сам являюсь не менее значимой творческой единицей. Но сейчас такого желания уже нет. Их мир в какой-то момент перестал меня увлекать. Остались единицы, с кем по-прежнему интересно, но часть уже ушла. Мне было важно, чтобы именно эти артисты меня «приняли»: Николай Волков, Юрский, Гафт. Большинство актёров зациклены на себе, и это нормально. Мне же важнее и любопытнее то, что творится вокруг.

За 30 лет у «Арт-Партнера» так и не появилось серьёзных конкурентов. Как удаётся столько времени удерживать лидерство?

Секрет прост — просто об этом не надо думать. Начну размышлять — не останется ни сил, ни времени на творческие задачи. Я ни с кем не соперничал и не воевал. Собственный театр мне никогда не был нужен, а вот «лучший» театр — хотелось всегда. Я просто двигался вперёд, выпуская один спектакль за другим, понимая, что времени мало и тратить его на конкурентную борьбу бессмысленно. Не уверен, что конкурентов совсем не появилось. Мне, например, очень нравится компания Эльшана Мамедова «Ателье» — у неё своё направление, стиль, артисты. Интересно и то, что делает Олег Карлсон в «Пространстве внутри». А вообще, хочешь расправиться с творческим человеком — лиши его конкурентов. Так что не дай бог мне остаться одному на этом поле.

Приходилось ли вам самому закрывать спектакли?

Несколько раз я снимал постановки после двух-трёх показов. Публично признавал свою ошибку. Однажды закрыли спектакль Константина Богомолова, отыграв его 9 раз. А «Кто боится Вирджинии Вульф?» Владимира Панкова мы сыграли всего 7 раз. Спектакль случился, но не ко времени. Допускаю, что выпусти мы его сегодня — вышла бы совсем другая история, и он мог бы жить и жить. Спокойно рассказываю об этом, потому что позже эти режиссёры и другие, чьи работы пришлось закрыть, полностью доказали свою состоятельность. Театр, как ни одно из искусств, теснейшим образом связан со своим временем. Кстати, я даже думал, что «Мадам Бовари» Антона Фёдорова пять лет назад не нашла бы своего зрителя (и я, возможно, был бы вынужден её закрыть), а сейчас идёт с аншлагами. Режиссёр, как и любой художник, заканчивается в тот момент, когда перестаёт чувствовать время.

Сцена из спектакля «Мадам Бовари»

Закрытие спектакля сильно бьёт по финансам?

Да, бьёт. Театр — один из самых рискованных видов бизнеса. Можно всё предусмотреть: собрать прекрасную пьесу, великолепных артистов, классного режиссёра, подстелить соломку везде, где только можно, — и всё равно проиграть. Денег жалко, конечно, их можно было потратить иначе. Недавно был спектакль, который я просто не выпустил, — «Пух и прах» далеко не бездарного режиссёра. Но важно не горевать о потерянных деньгах, а понять, на каком этапе создания произошла та самая ошибка, поблагодарить Бога за бесценный опыт и больше её не повторять. Поэтому главное — не исчерпать ресурс и, как говорил Юрский, вовремя «духу набраться».

И для продюсера это тоже важно?

Да, самое главное для продюсера — животворная идея. Будет идея — будут и деньги. А чтобы она появилась, нужно беречь себя, не растрачивать попусту. Нынешнее время опасно именно тем, что зачастую в основе произведения лежит не идея, а желание авторов показать себя, продемонстрировать свою фантазию и собственный талант.

Вы сравнивали свою работу с ювелирным делом. Какими качествами должен обладать продюсер в России сегодня?

Ювелирное — очень точное сравнение: это про точность, про отсутствие мелочей, про проработку каждой детали, про видение целого сразу. Это профессия, где нет ничего случайного и где нужно быть максимально сосредоточенным на процессе, категорически нельзя отвлекаться на посторонние дела. Сначала есть идея, ещё не оформленная, потом появляется режиссёр, артисты, затем декорации — и постепенно проект всё больше, как сказал когда-то Плятт, «выпукливается». Но если в какой-то момент его отпустить, переключив внимание на другое, жди беды.

То есть параллельно ничем нельзя заниматься?

Л. Р. Нет, что-то можно делать и параллельно, но проект нельзя «отпускать». До самого выпуска. Здесь нет более важного и менее важного — важно всё. Мой педагог Борис Гаврилович Голубовский говорил, что талант — это умение довести свой замысел до конца. А это самое сложное, потому что требует полного погружения.

А вы вмешиваетесь в репетиционный процесс? У вас же режиссёрское образование.

Да, могу вмешаться. Была история с Шерешевским, когда я остановил репетиции «Торговцев резиной». Пришёл на несколько репетиций, и мне показалось, что он ведёт спектакль не в ту сторону. Поговорил раз, другой, третий — и понял, что переубедить не смогу. Остановил проект: «Всё, Пётр, мы перестаём репетировать». И тут же начал переживать. Эти мучения длились ровно три месяца. Казалось, что я совершил ошибку. У настоящего режиссёра должен быть свой язык, а я подошёл с точки зрения СВОЕГО опыта и попытался навязать своё мнение другому художнику. Через три месяца позвонил Петру и честно признался, что ошибся. На что он ответил: «Ну так если она совершена, давайте её исправлять». Я сразу позвонил всем трём артистам, все трое приняли извинения и продолжили репетировать. Больше эту ошибку я не совершал. На репетиции следующего нашего с Петром спектакля «Мастер и Маргарита» я не зашёл ни разу. «Пусть лучше сами как-нибудь выкарабкиваются», — сказал я себе.

Можете назвать себя худруком? Ведь «Арт-Партнер» — практически театр с большим и разнообразным репертуаром.

Театр — это не стены. Театр — это напряжение, электричество, которое возникает между актёром и зрителем. А если этого напряжения нет, то какими бы ни были стены, театром это место назвать нельзя. Я не хочу называть себя худруком. Худрук — это всегда определённое художественное направление. Как у Эфроса, Товстоногова, Любимова. У меня одного направления нет. Я за широту творческих форм. Моя задача — собрать воедино самых одарённых людей и создать нечто невиданное до сих пор. Поэтому я в большей степени менеджер, чем худрук.

Помогает ли опыт работы за границей, например в Испании?

Очень помогает, потому что в России 30 лет назад театральный процесс развивался с задержкой лет на 20. Особенно в первое время это было очень кстати.

Планы на юбилейный сезон уже сформированы?

Первая премьера — «Мастер и Маргарита» в постановке Шерешевского в театре «Маска». Её все ждут с нетерпением, там будет много нестандартных решений. Дальше — Татьяна Тарасова в МТЮЗе будет ставить «Коварство и любовь». Потом Клим Козинский в «Современнике» поставит «Консьержа». Данила Чащин — «Враги. История любви». А ещё Никита Кобелев… Но это пока не подтверждено. И Фёдоров, но уже в следующем сезоне.

Идея постановки той или иной пьесы чаще всего исходит от вас?

Идея «прилетает» иногда из окна, иногда из двери, иногда «вылезает» из пола. Многие считают, что я делаю только то, что хочу, и что бы мне ни предлагать, всё равно откажу, потому что сам всё нахожу. Это ложные представления обо мне. Мне как раз очень хотелось бы, чтобы однажды раздался звонок и человек пришёл со своим предложением. Но только идея должна быть сумасшедшей.

Какой спектакль, возможно уже не идущий, вы считаете главным успехом и которым больше всего гордитесь?

Больше всего горжусь спектаклем, который идёт сейчас, — «Это всё она» режиссёра Данилы Чащина. Самый «человечный» спектакль за все 30 лет существования агентства. Совпало всё: тема, время, моя собственная судьба. Мы часто говорим, что актёры — штучный товар, что они незаменимы. На самом деле незаменимых очень мало. Но в этом спектакле я не могу никого представить на месте Виктории Толстогановой. И дай бог, чтобы я сумел надолго сохранить этот спектакль.

Сцена из спектакля «Это всё она»

Сцена из спектакля «Это всё она»

Сцена из спектакля «Это всё она»

У вас есть спектакли-долгожители, такие как «Бестолочь».

Я действительно везунчик. Некоторые спектакли живут больше 20 лет. Но бывает иначе: уходят актёры, и спектакль, увы, перестаёт существовать. Ну кем я могу заменить Юрского, Гафта, Любовь Полищук? Были бы они ещё живы, количество спектаклей-долгожителей утроилось бы. А я бы вошёл в Книгу рекордов Гиннеса.

Есть спектакль, по которому вы очень скучаете?

Л. Р. «Ботинки на толстой подошве» по пьесе Петра Гладилина. После 8 лет беспрерывных аншлагов мы приехали с этим спектаклем в Клайпеду, и на 23-й минуте у Гаркалина случилась клиническая смерть. Слава богу, что это было в Клайпеде. Через 7 минут уже приехала скорая, а через час ему делали операцию на сердце. Дальше был восстановительный период, но сколько бы я потом Валеру ни уговаривал вернуться в спектакль, результат был один — он говорил, что на этом спектакле «он умер».

А самый первый ваш спектакль хорошо помните?

Об этом вообще никто не знает, но вам расскажу. Самый первый мой спектакль — «Сильва». Оперетта. С артистами из театра оперетты. Сильву играла Лилия Амарфий. Декорации мы заказали на велозаводе. Художник был из Минска. Первый спектакль играли в Смоленске, и прямо на железнодорожных путях его собирали. Мне сейчас даже как-то неловко и стыдно это вспоминать, потому что у меня был тогда за плечами заграничный опыт. Я мог по-другому всё организовать. Но было как было. Это моя первая постановка в России и первые деньги.

Получается, вы начинали продюсерскую деятельность с музыкальных спектаклей?

Я начинал с того, что было проще поставить, что нравилось людям и что могло принести деньги. Оперетту было сделать проще, потому что я ничего в ней не понимал. Просто нужно было найти человека, который бы в этом разбирался. Этот период я могу назвать «разминкой». А потом уже мы выпустили «Какая идиотская жизнь» с Джигарханяном, Гундаревой и Гаркалиным. В ход пошла тяжёлая артиллерия.

Сейчас в репертуаре 19 спектаклей. На мой взгляд, очень обширный репертуар. Каждый сезон вы выпускаете несколько премьер. А когда принимаете решение, что спектаклю пора на покой?

Когда отношения исчерпаны. Совершенно не обязательно дожидаться момента, когда зритель перестанет покупать билеты. На самом деле это тоже часть моей профессии — увидеть, что спектакль перестаёт быть живым. Деформируется. Осетрина становится сначала второй свежести, потом третьей, а потом уже перестаёт быть осетриной. То же самое происходит и со спектаклем.

Сцена из спектакля «Бестолочь»

Среди режиссёров, с которыми вы работали и работаете, — признанные большие мастера: Крымов, Туминас, Виктюк, Козак, Фёдоров, Шерешевский, а есть и молодые режиссёры — Гуревич, Чащин, но тоже уже известные. А вы не хотели дать попробовать неизвестному режиссёру поставить, открыть ему дорогу?

Почему нет? Я недавно пришёл в ГИТИС (когда я его заканчивал, мне очень хотелось поставить спектакль в Москве, но такой возможности не было) и предложил помочь кому-то из студентов режиссёрского факультета поставить спектакль в Москве. Мы выбрали кандидатуру — Ксения Горяинова, она сейчас учится на 5-м курсе у Кудряшова. Ксения поделилась со мной замыслом «Ревизора», я был просто поражён. Очень оригинальное видение пьесы. Мы даже нашли театр, где будем ставить. Я помогу с финансированием. Надеюсь, всё получится.

Мне кажется невероятно важным помогать молодым.

Да я-то готов. Проблема в том, что почти нет педагогов. Представьте себе, когда я учился, по лестнице поднимались Андрей Гончаров, Марк Захаров, Анатолий Эфрос, Пётр Фоменко, Анатолий Васильев, Леонид Хейфец. Что я, студент, испытывал, видя этих мамонтов? Во главе кафедры был Андрей Гончаров, состоявшийся режиссёр, он приглашал самых сильных педагогов. А сейчас нет никого, кому я мог бы доверить обучение своего сына, скажем.

Сейчас довольно сложное время, я вижу, как падает покупательская способность населения. А вы умудряетесь собирать полные залы в таких огромных театрах, как театр эстрады, Моссовета, РАМТ. Как вам это удаётся? Как вы привлекаете зрителей?

Никаких особых способов нет. Главное — это завоевать доверие. И потом его не потерять. Именно поэтому мне нужны постановки Шерешевского, Фёдорова, Тарасовой и других самых-самых.

Леонид Семёнович, о чём вы мечтаете?

Вообще я счастливый человек. Мои заветные мечты уже сбылись. А сейчас главное — чтобы были интерес и любопытство к работе и оставалась жажда делать новое.

Продюсер закрывает спектакли, не дожидаясь пустых залов, — это честная позиция художника или всё-таки удар по вложенным деньгам и по людям, которые в этом проекте работали?