Коллажи Летова: искусство, которое сбежало из музея ( 8 фото )

Что связывает лидера «Гражданской обороны» с миром кактусов, бабочек и коллажных вырезок? Искусствовед Дмитрий Хворостов разбирает юннатское детство музыканта, объясняет, откуда в его работах столько цветения, гниения и котят, и рассказывает, как обращение к природе превратилось для него в акт духовного сопротивления в девяностых. Отдельный вопрос — не опасно ли превращать главного русского панка в музейный экспонат.

Экспозиция выставки «Трава по пояс»

Насколько важны коллажи Летова для понимания его творчества в целом?

Это не принципиальная вещь, но это один из путей знакомства с его творческим и художественным миром.

Мы показываем рисунки и коллажи именно для того, чтобы ввести зрителя в очень сложный корпус летовских поэтических и художественных тем с той стороны, с которой к нему подходят редко. Я даже думаю, что наш подход может кого-то разочаровать. Но в нашу защиту стоит сказать, что мы не планировали никого разочаровывать — наоборот, руководствовались идеей ре-очарования Летовым. Это состояние знакомо многим, в чью жизнь Летов когда-то проник. Коллажи здесь работают как инструмент, позволяющий стряхнуть привычную оптику, заново встретиться с автором и создать условия для абсолютно новой фасцинации.

Дмитрий Хворостов

Можно ли рассматривать Летова как самостоятельного художника — вне его музыкальной биографии?

Безусловно, можно, и на этом пути легко откопать много интересного. Если подходить к вопросу сугубо искусствоведчески, работы Летова можно смело сопоставлять с различными коллажными традициями: дадаистскими, футуристическими, ситуационистскими, с наследием Александра Родченко или Курта Швиттерса. В его визуальном творчестве действительно объединилась и преломилась мощнейшая авангардистская линия. Но на самом деле искусствоведческий подход — это не самое интересное, он мало что объясняет, в конце концов.

Главная ценность этого художественного мира кроется в другом. В отличие от сложной поэзии и музыки, коллажи — это более лёгкие, игровые, драйвовые и «чилловые» вещи, которые создавались в большом творческом угаре. В них много того специфического летовского юмора, который крайне редко встречается в текстах. В каком-то смысле создание визуальных работ было для него настоящим guilty pleasure — он физически и ментально так отдыхал от тяжести стихов и концертов. Это глубоко техническое, ручное, полувербальное действо, которое интуитивно очень близко к танцу. И если поэзия часто рождалась как результат жесточайших ограничений, то в коллажах Летов был по-настоящему свободен.

Когда он начал создавать коллажи и как менялся его визуальный язык со временем?

Основная масса коллажей была создана в конце 80-х — начале 90-х. Часто Летов делал их коллективно, в компании соратников и друзей — в первую очередь с Константином Рябиновым (Кузей Уо). Его визуальный язык формировался из двух совершенно разных источников. Во-первых, у Летова был реальный прикладной опыт: он официально работал художником-оформителем на омских заводах, делал стенды, писал портреты Ленина, то есть прекрасно знал, как обращаться с медиумами, красками и кисточками. Во-вторых, к моменту создания главных визуальных работ он уже колоссально развил свой «поэтический аппарат» и добился глубокой, умной виртуозности в текстах. Это блестящее чутьё композиции, натренированное в поэзии, напрямую помогало ему создавать комплексные коллажи.

Экспозиция выставки «Трава по пояс»

Экспозиция выставки «Трава по пояс»

Экспозиция выставки «Трава по пояс»

Есть ли между принципом монтажа в его коллажах и устройством его песен прямая связь?

Связь, безусловно, присутствует, но отношение Летова к слову и к визуальному образу было принципиально разным. В его стихах (особенно раннего периода) есть прямые примеры коллажной техники: создание поэзии из обрывков фраз, случайно услышанных в автобусе или на улице, переработка мусорной советской действительности в эстетике «коммунизм-арта». Однако в музыке и поэзии у Летова всегда была жёсткая фокусировка, целенаправленное «затачивание орудия» и попытка абсолютно точно попасть в цель. В визуальных коллажах он, напротив, отпускал ситуацию. Коллаж — это пространство блуждающего, мерцающего и размазанного смысла, интуитивная, доморфологическая игра знаков и ребусов, которая течёт сама по себе и не требует поэтической бескомпромиссности.

Чем психоделический художественный язык Летова отличается от современной ему постсоветской, постмодернистской эстетики?

Отличие принципиальное, хотя Летов вовсе не был изолирован от этого контекста. Он прекрасно знал, как работают московские школы неофициального искусства, знал концептуалистов, ценил арт-группу «Мухоморы» и даже использовал элементы соц-арта (например, работы Комара и Меламида) в оформлении своих альбомов.

Но граница между ними пролегает по следующим линиям: постмодернисты и художники соц-арта тотально зависят от советского идеологического контекста. Без советской машины их тезисы и ирония теряют силу. Летовский же проект в гораздо большей степени независим от этого фона. Контекст для понимания его искусства — не самое главное. К тому же соц-арт был и остался по своей программе антисоветским. А у Летова в 90-х, когда он начал исполнять на концертах песню Пахмутовой «И вновь продолжается бой», спросили: «Как вы относитесь к вашим ранним антисоветским песням?» И он гениально ответил: «Да они, в общем-то, не антисоветские. Они вполне себе советские».

Думаете, Летов всегда был «выше политического»?

Да, он сохранял абсолютную серьёзность намерений, радикальный вызов и бескомпромиссную честность. В то время как постмодернисты застряли в деконструкции советского мифа, Летов пробил этот потолок и вышел на совершенно иной, трансцендентный уровень. Его эстетика вырвалась в пространство подлинной, землянистой, почвенной, лесной и одновременно континентальной, небесной природы. Это глубоко христианское, очумелое, охреневшее, забытое, слепое, но прозревшее, сумасшедшее человеческое бытие в мире. Именно этим он был заворожён, именно этому он присягал, и именно эта витальность делает его язык бессмертным, в отличие от контекстуальных игр постмодернистов.

В его работах часто появляются растения, животные и небо, мотивы цветения, гниения и распада. Что для него значила природа?

Начать стоит с того, что у него даже сама фамилия — природная: Летов. Он буквально обозначен именем времени года, и эта связь с природным циклом для него крайне органична.

Его глубокая чувственная настройка на природу закладывалась с ранних лет. Судя по воспоминаниям, огромное влияние на него оказала мама: Летов рос по-настоящему увлечённым юным натуралистом. В основе его мировоззрения лежит советское детство с его институтом юннатства, такой вот уютный домашний мир: коллекция из 35 видов кактусов, скрупулёзно раскрашенные школьные тетради «Определитель бабочек», подшивки журнала «Юный натуралист» и передачи КОАПП… Для советского ребёнка природа была пространством одновременно научно-познавательным и поэтическим — зоной абсолютной чистоты и безопасности. Эта почвенная, искренняя любовь к растениям и животным стала для Летова базовой «прошивкой» — фундаментом, который никогда не давал трещин.

Здесь кроется самый важный, центральный тезис: природа — это единственная вещь в жизни Летова, в отношении которой он никогда не испытывал разочарования. В ней не было предательства и распада смыслов. Природа была тем абсолютом, в котором Летов спасался. Она его искренне радовала, и её витальность бескомпромиссно противостояла окружающей катастрофе, экзистенциальной тяжести и повсеместному человеческому безобразию. В его оптике прекрасная, чистая, искренняя природа выступала главным и единственным достойным антагонистом так называемой цивилизации. Именно поэтому цветы, рыбы, животные или деревья в его коллажах и текстах — это всегда живые, пульсирующие, свободные образы.

Природа для Летова — абстракция?

Нет, это первичная физическая среда его обитания. Оставшись в Омске, он жил всего в пяти минутах ходьбы от леса. Он постоянно уходил туда, подолгу гулял, триповал в одиночестве, искал ритмы, напевал мелодии на диктофон и писал стихи. Омский лес превратился для него в настоящий дом и главную поэтическую лабораторию. Именно из этого леса он приносил черновики и автографы со стихами и текстами будущих песен.

Экспозиция выставки «Трава по пояс»

Экспозиция выставки «Трава по пояс»

А потом в эту прозрачную матрицу вторглась совершенно другая, взрывная энергия — калифорнийская психоделическая революция 1960-х годов. Как он эти две вещи совместил?

За западным Flower Power и музыкой Love или The Doors стоял протест против индустриальной цивилизации через возвращение к первозданному Эдему. Попав на сибирскую почву — в панельную пятиэтажку омского Чкаловского посёлка, — психодел мгновенно лишился калифорнийского сытого глянца.

На стыке этих несообщающихся вселенных и рождается феномен летовского языка. Происходит парадоксальный синтез: советский юннат превращается в психоделического визионера и шамана. Наивная детская заворожённость бабочками и травинками накачивается запредельным трансперсональным драйвом. Уютная советская практика охраны природы трансформируется у Летова в яростный экзистенциальный манифест против «пластмассового мира».

Когда в начале 1990-х рухнули институты империи и человеческий социум начал стремительно загнивать, природа осталась для Летова единственной непогрешимой инстанцией. Если люди «слишком любят жизнь, чтобы быть живыми», то звери, птицы и растения обладают подлинностью — у них нет человеческого эгоизма и страха смерти. Омский берёзовый лес, где Летов часами гулял с диктофоном, напевая мелодии и подслушивая шум ветвей, стал его метафизической крепостью. Обращение к природе — к её цветению, гниению, ежам и прорастающим травам — было не эскапизмом, а актом духовного сопротивления. В нулевые годы Летов назовёт эту позицию «экологическим анархизмом»: способом переждать цивилизационный катаклизм и прорасти сквозь человеческий асфальт, защитив внутри себя то самое «новое солнце».

Что теряют коллажи Летова при цифровом воспроизведении?

В первую очередь теряют масштаб. В реальности эти работы физически крупнее, мощнее и эффектнее. Экранный формат скрадывает их истинный размер и визуальный вес, из-за чего теряется часть их оригинального пространственного воздействия на зрителя.

В каком состоянии сегодня находится визуальный архив Летова? Все его коллажи изучены, описаны и датированы?

Коллажи реставрируются, и это важнейший сюжет нашей выставки. Подавляющая часть работ была скрупулёзно отреставрирована, поскольку многие из них находились в плачевном состоянии: элементы отслаивались, истлевали или были попросту утеряны. Реставратор по архивным фотографиям выискивал оригинальные источники — те места, откуда Летов брал свои изображения. Он находил те самые старые журналы вроде «Америки» или «Советского Союза», различные природные энциклопедии, вырезал из них недостающие фрагменты и возвращал их на свои исторические места. Это удивительная работа, требующая отдельного разговора, потому что реставратор досконально изучил весь этот круг источников и вещей, с которыми работал Летов.

Вам не кажется, что музеефикация фигуры, которая сознательно сопротивлялась институциональной культуре, — подрывное дело?

Мы не музеефицируем Летова. Во-первых, мы не музей. Мы не занимаемся музеефикацией, мы занимаемся эвокацией — взываем к духу, призываем дух! Помните замечательную историю, из-за которой очень переживали наши западные левачки? Была такая статья Хито Штейерль «Танк на пьедестале». В ней она описывает ситуацию, когда в пятнадцатом году ополченцы из Донецкой республики во время военных действий нашли монумент с советским танком: тот стоял на пьедестале где-то под Донецком. Они залили туда соляру, завели его — и танк съехал с пьедестала прямо в бой.

Этот совершенно гениальный момент вызвал ужас у прогрессивной общественности, которая кричала: «Это самый страшный образ музея! Мы складываем вещи в музей не для того, чтобы их потом достать и завести, мы складываем их, чтобы там похоронить! Экспонаты должны оставаться в музеях!» Так вот, мы, как те ребята, заведшие танк под Донецком, заводим эту фигуру. Только тут мы имеем дело с атомным ледоколом под названием «Егор Летов». Он прекрасно плывёт и пробивает горизонты дальше — ни на секунду не останавливался. Вот чем мы на самом деле занимаемся.

Беседовал Алексей Черников

Коллажи Летова — это самостоятельное искусство, достойное отдельного изучения, или всё же лишь любопытный придаток к его песням?