Пельмени, шелуха и космос: как ожила самарская Фабрика-кухня ( 8 фото )
Самарский филиал Государственной Третьяковской галереи признан «Музеем года» по версии ярмарки современного искусства Cosmoscow. В интервью директор филиала Михаил Савченко поделился деталями открытия, когда во дворе лепили пельмени под пение хора, рассказал о неожиданной находке в стенах подвала и объяснил, что значит для местных жителей выражение «уйти в Заволгу».
Каким образом здание бывшей Фабрики-кухни стало домом для филиала Третьяковской галереи?
Решающую роль сыграло само здание. Его возвели в начале 1930-х по проекту Екатерины Максимовой. Сооружение, выполненное в духе конструктивизма, обладало всеми передовыми чертами эпохи: ленточным остеклением, панорамными окнами, лестницами-стаканами и планом, напоминающим серп и молот. Для Самары тех лет это было настоящее архитектурное чудо, словно прилетевшее из будущего.
В девяностые здесь работала городская столовая, затем площади сдавали в аренду, а позже открылся ресторан «Север». Многие нынешние посетители до сих пор с теплотой вспоминают эклеры, которые здесь продавали. В начале 2000-х объект оказался в частной собственности: сначала в нем размещались офисы, а потом владелец решил провести снос. В ответ возникло общественное движение за сохранение памятника. Ядром протеста стали студенты и преподаватели местного архитектурно-строительного университета, а ключевую роль сыграл архитектор и градозащитник Виталий Стадников, который позже занял пост главного архитектора Самары.
Благодаря конференциям и публикациям в прессе об истории здания удалось привлечь внимание властей. В итоге объект был выкуплен и передан в муниципальную собственность.
В каком состоянии здание передали городу?
К сожалению, оно было практически разрушено. Местами обрушились перекрытия, а подвалы затопило. Стало очевидно, что городской бюджет не потянет восстановление и нужна федеральная поддержка. В какой-то момент в Самару пригласили руководство Третьяковской галереи для обсуждения возможности открытия здесь филиала. Инициативу одобрили в Министерстве культуры. В 2019 году здание официально передали галерее, создали Самарский филиал, где я стал первым сотрудником, и развернули полномасштабную реставрацию.
Похоже, Самара давно заслужила такой музей — здесь сильное художественное сообщество.
Это правда. В городе активно развито арт-сообщество, работают такие институции, как галерея «Виктория», музеи с богатыми коллекциями авангарда, проходят масштабные фестивали вроде «ВолгаФеста». Однако, на мой взгляд, именно Фабрика-кухня стала катализатором появления здесь Третьяковки. Не будь этого здания, в Самаре, возможно, возникло бы что-то иное, но вряд ли столь масштабное.
Почему вы так считаете?
В городе просто не существовало площадки, соответствующей строгим требованиям музейного экспонирования. Теперь же у нас есть возможность привозить сюда сотни выдающихся произведений из ведущих собраний и размещать их с соблюдением всех норм. Союз Третьяковской галереи и этого здания — колоссальный ресурс для всего региона.
Чем самарское арт-сообщество отличается от сообществ Екатеринбурга или Нижнего Новгорода?
Если сравнивать с Уралом, то в Екатеринбурге художественные практики более социально-ориентированные и перформативные — вспомним их известные паблик-арт-программы. Город более индустриальный и динамичный. Самара же, во многом из-за ландшафта — центральные пляжи, широкая Волга, курортная атмосфера летом — воспринимается как более спокойный и лиричный город. Я сам родом из Тольятти, который по энергетике ближе к Екатеринбургу. Переехав в Самару в 2007-м, мне пришлось перестраиваться на местный, более размеренный ритм. Сначала я привычно пытался все делать быстро, но мне дали понять, что здесь такая спешка неуместна. Это настроение проникает и в художественную жизнь: искусство здесь тяготеет к созерцательности, пейзажной лирике, внутреннему сосредоточению, погружению в некое космическое пространство. Волга течет неспешно — текла до нас, течет при нас и будет течь после.
Но Нижний Новгород тоже стоит на Волге!
Формально да, но там много мостов, и это важная деталь. В Самаре существует понятие «Заволга»: город расположен на одном берегу, а на другом — заповедные леса и деревни, и между ними нет ни одного моста. Поэтому горожанин после работы может сесть на кораблик, уйти в лес, переночевать в палатке, а утром вернуться и пойти на службу. Контраст между берегами огромен: здесь — суета города, а там — дикая природа, большая вода. Эта двойственность часто встречается и в искусстве XX века. Для здешних художников «уйти в Заволгу» — важный творческий манифест.
Вы упомянули, что к вам приходили люди, помнящие здание в его прошлых воплощениях. Какие истории они рассказывали?
В музее есть целый зал, посвященный истории здания. Посетители приносили экспонаты: кто-то отдал старые счеты из бухгалтерии, кто-то — поварской колпак. Так собралась замечательная коллекция артефактов, которая находит живой отклик у гостей. Больше всего меня удивила пельменница прошлого века — приспособление, позволяющее быстро формовать пельмени.
У меня дома такая же была.
У многих она была. Выяснилось, что эти пельменницы изготавливал самарский завод «Прогресс», который, между прочим, специализируется на производстве ракет-носителей.
При подготовке к открытию мы долго думали, какой символический жест выбрать вместо традиционной ленточки. Во время интервью с бывшими работницами одна женщина вспомнила, как по вечерам они выносили столы в коридор и вручную лепили пельмени на следующий день, распевая песни. Мы попросили ее составить плейлист. Так родилась идея необычного вернисажа. Пригласили самарский хор, но совмещать пение с лепкой оказалось непросто из-за разной моторики, потребовалось много репетиций. В итоге после официальной части во дворе накрыли столы, хор пел и лепил пельмени, которыми потом угощали всех гостей.
В других воспоминаниях упоминалось, что на задворках были огороды, где сотрудники выращивали овощи. Еще до официального открытия мы запустили проект «Соседский огород», предложив местным жителям возделывать грядки. Он действует до сих пор, а вокруг него сложилось целое сообщество, которое проводит книжные клубы и чаепития. Мы стремимся быть не просто музеем, а настоящим общественным центром.
Экспозиция выставки «На вкус и цвет. Образы еды в русском искусстве»
Как вы собирали материалы для детальной реконструкции здания?
К моменту передачи здания галерее архитекторы Виталий Стадников и Александр Исаков уже провели огромную исследовательскую работу. О Максимовой было известно крайне мало, вплоть до неясности с ее полом — подпись в документах была неразборчивой. В ходе изысканий Исакову удалось установить, что она была архитектором Нарпита и похоронена на Ваганьковском кладбище в Москве. Он специально поехал туда, несколько дней разыскивал могилу и в итоге оставил записку с просьбой откликнуться тех, кто владеет информацией.
И кто-то откликнулся?
Да, через несколько месяцев с ним связались родственники.
Оказалось, внуки Екатерины Максимовой сохранили ее личный архив и по-прежнему живут в доме, который она спроектировала для себя в подмосковном поселке Кратово. Семья передала музею все материалы: акварели, дипломы, конспекты лекций. Максимова предстала яркой личностью, искренне увлеченной идеей фабрик-кухонь — проектов, призванных освободить женщин от домашней рутины и открыть им путь к самореализации. Она трагически погибла в молодом возрасте при загадочных обстоятельствах, так и не дождавшись завершения строительства самарского объекта.
Были ли неожиданные находки во время реставрации?
Когда в подвале сняли штукатурку и демонтировали доски, обнаружилось, что пространство между ними и кирпичной кладкой заполнено шелухой от семечек. По всей видимости, это отходы производства местного маслобойного завода, использованные в качестве утеплителя. Посещая Дом Наркомфина в Москве, я слышал, что там ультрасовременные материалы и технологии соседствовали с обычной соломой в перекрытиях.
Конструктивизм вообще был движением на грани.
Любопытно и то, что при строительстве в 1930-х активно применялись дореволюционные элементы — клейменые кирпичи и метлахская плитка, которые тогда уже не производились. Вероятно, стройматериалы получили после разбора находившихся неподалеку пороховых складов. Также нашли ящики с демонтированной плиткой, уложенной в 1930-х и замененной при позднейших перестройках. Совместно с ВООПИК мы организовали волонтерское движение: добровольцы сортировали и очищали плитку от бетона, что позволило вернуть значительную ее часть на исторические лестницы.
Планируется ли формирование собственной постоянной коллекции?
Пока нет, но такие планы есть. Мы хотим предложить фондово-закупочной комиссии Третьяковки приобрести личные вещи Екатерины Максимовой, которые сейчас находятся у нас на временном хранении. Также в перспективе — документы и предметы, связанные с историей здания, и художественные произведения о Самаре и Поволжье разных эпох. Однако это сложный процесс, ведь любое пополнение фонда главного музея страны должно соответствовать высочайшим стандартам.
Повлияло ли появление музея на культурную жизнь Самары?
Узнаваемость музея чрезвычайно высока. В город теперь приезжают туристы, которые раньше откладывали поездку, — бренд Третьяковки сыграл решающую роль. Основной поток — гости из соседних Пензы, Тольятти, Оренбурга, Саратова, Ульяновска и Казани. Еще на этапе реставрации региональное министерство туризма проводило опрос: почти 90% горожан знали о скором открытии филиала. Но на вопрос о желании его посетить утвердительно ответили лишь 40%.
С чем вы связываете такой разрыв?
Однажды я ехал в такси и спросил водителя, пойдет ли он в новый музей. Он ответил: «Да ладно, где я, а где Третьяковка». Именно с этой дистанцией между знанием и желанием нам и предстоит работать. Поэтому мы создаем проекты, выходящие за музейные стены и объединяющие разных людей: огороды, фестивали, концерты, благоустройство двора и сквера, где высажено 89 видов растений.
Первый арт-объект появился еще до открытия — это «Супрематический куб» известного мастера ленд-арта Николая Полисского, установленный перед зданием, которое тогда еще реставрировалось. Паблик-арт — мощный инструмент привлечения внимания, и мы сразу сделали ставку на громкие имена. Ранее, в 2019-м, на «ВолгаФесте» демонстрировался объект Ильи и Эмилии Кабаковых «Корабль толерантности», реализованный при поддержке галереи «Виктория».
В чем, по-вашему, заключается уникальность Самарского филиала?
Здесь идеально подходит термин «глокальность». С одной стороны, это часть крупнейшего национального музея с богатейшей историей и коллекцией, с другой — институция, созданная для локального сообщества. Мы существуем «между» — между классическим художественным музеем и общественным пространством. Это принципиально, ведь само здание удалось отстоять именно благодаря усилиям самарцев.
Как вы считаете, сможет ли филиал Третьяковки сохранить баланс между федеральным брендом и потребностями местного сообщества, или со временем превратится в очередную «туристическую галерею»?