Феномен Симонова: почему он сомневался в собственной поэзии и как спасал «Мастера и Маргариту» ( 5 фото )

Литературный критик Борис Кутенков рассуждает о том, как главный поэт сталинской эпохи балансировал между конформизмом и внутренним достоинством, почему его лирика вызывает споры и что в его наследии остается актуальным сегодня.

Константин Симонов

Истоки характера

Происхождение и семейная атмосфера во многом определили жизненный путь поэта. Воспитание отчимом, кадровым военным, сделало его карьеру «армейской» — от тематики стихов до манеры руководства. Бенедикт Сарнов точно подметил эту черту, назвав её «душой, искажённой послушанием». В автобиографии Кирилл Михайлович упоминает о строгости домашнего уклада, что, несомненно, закалило его характер. Успешная служба отчима при двух разных режимах словно предвосхитила умение Симонова выживать и преуспевать в эпоху Сталина и во времена хрущёвской оттепели. Современники описывали его как человека, сочетавшего удивительный конформизм с чувством собственного достоинства, военной выправкой и аристократическими манерами, для которого публичный образ имел огромное значение.

Размышляя о начале творческого пути, поэт неизменно связывал его с военной угрозой. Поступление в Литературный институт в 1934 году совпало с приходом нацистов к власти в Германии, что определило настрой первых наборов студентов. Ощущение неминуемой схватки с фашизмом, по его словам, не позволяло думать о литературе в отрыве от грядущих событий, где каждому предстояло сделать выбор — «пером или с винтовкой в руках».

Первое по-настоящему значимое стихотворение, созданное в 1937 году, также было посвящено войне — гибели генерала Мате Залки в Испании. Показательно, что в тот страшный год поэт предпочитал не замечать происходящего в собственной стране. Это было вызвано, вероятно, не цинизмом, а искренней верой молодого человека в вождя, за которой позже последует трагическое прозрение на XX съезде партии.

Борис Кутенков

Эволюция и самооценка

Изначальная ориентация на прозаизацию стиха закономерно привела Симонова к крупным эпическим формам. После 1964 года он практически оставил лирику, считая военные романы более важными. В конце жизни поэт дал поразительно честную оценку собственному творчеству, признав, что поэзии Симонова как цельного явления не существует, а есть лишь отдельные удачные стихотворения. Такое самоуничижение — редкость для столь высокопоставленного литератора.

Подобные сомнения в подлинности своего дара мучили и других советских номенклатурных поэтов. Евгений Винокуров с горечью писал о том, что не был «рукоположен в пророки». Многие осознавали, что зафиксированный в рифме документальный опыт не исчерпывает сути настоящей поэзии, которая оставалась где-то в сфере «самиздатской» свободы. Показательно признание Лебедева-Кумача, считавшего Пастернака великим поэтом, но не видевшего в себе поэта вовсе.

Сам Симонов говорил о «Жди меня», что на его месте этот текст мог написать кто угодно. Это не ложная скромность, а скорее понимание отсутствия ярко выраженного индивидуального голоса, отношение к своему творчеству как к чему-то общему, не до конца авторизованному. Подобные откровения деятелей массовой культуры о «не совсем искусстве» вызывают невольную симпатию.

Феномен «Жди меня»

Автор невысоко ценил эстетические достоинства своего самого знаменитого стихотворения, говоря лишь о его «пользе». Эта прагматика, ориентация на «письмо в стихах» и стала залогом успеха. Художественная сила текста — в точном попадании в нерв времени, в убедительном рефрене, чья навязчивая повторяемость создает мощный заклинательный эффект. Однако сегодня очевидны и его недостатки, например, излишне нарочитая звукопись, которая может вызвать раздражение у искушенного читателя.

Стихотворение до сих пор поляризует аудиторию. Одни ценят его за лирическую исповедь, другие — за сложность поэтической структуры. Критик признается, что ему ближе второе. При этом нельзя игнорировать социокультурный контекст: как точно заметил Вознесенский, в определенные времена поэзия вынуждена выполнять «подённую работу», подобно Золушке.

Симонов стеснялся интимности своего текста, предназначенного для одного человека, и лишь под давлением обстоятельств согласился на публикацию. В этом видится не только желание соответствовать «правилам», но и внутреннее соизмерение с соцреалистическими канонами. Цикл «С тобой и без тебя» первоначально носил подзаголовок «Из лирического дневника». Существует версия, что именно ироничное замечание Сталина о тематической узости любовной лирики спровоцировало организованную травлю стихотворения, хотя сын поэта это опровергает.

Несмотря ни на что, текст ответил на глубинную потребность людей в доверительном разговоре. Алексей Сурков точно сформулировал запрос эпохи: «Не ори, говори тише!». В этом смысле Симонов, сам того не желая, пошел против течения и изменил саму интонацию военной лирики.

Константин Симонов, 1947 год

Границы агитации

Художественная ценность стихотворения «Убей его!» невелика, хотя его мобилизационная роль в годы войны была огромна. Любая лозунговость и призывы к насилию чужды критику. Он цитирует Гандлевского: «стихи — не орудие мести, а серебряной чести родник». Среди фронтовых поэтов ему ближе Борис Слуцкий с его сложной психологической картиной войны, где есть место сочувствию даже к врагу.

Заслуживает уважения решение Симонова после войны заменить в тексте слово «немец» на «фашист». Хотя, по слухам, это было сделано под давлением. Разница между ненавистью к целому народу и осуждением преступного режима принципиальна, и в первом случае налицо этический сбой.

После XX съезда

Реакция поэта на разоблачение культа личности была двойственной: спокойное достоинство сочеталось с личной болью. Отрекаясь от своих стихов, восхвалявших Сталина, он в то же время не стыдился их, утверждая, что «чувствовал» их искренне и не знал о преступлениях. В этом проявилось типичное советское «двоемирие»: публичная критика вождя соседствовала с возмущенным стихотворением, найденным лишь в конце советской эпохи, где он гневается на требование «выстричь» опальное имя из истории.

Критик видит здесь тяжелый внутренний конфликт психоаналитического свойства: понимание личной роли Сталина-благодетеля сталкивается со стремлением к оправданию и осознанием исторической правды. Это внутреннее раздвоение, невозможность чувствовать себя «запятнанным», ярко выражено в финале стихотворения о несмываемых пятнах «обманутой души». Поэт не хочет отрекаться от собственных ошибок, оставляя их как документ эпохи.

Игра с вождём

Отношения Симонова и Сталина напоминали кошки-мышки. Вождь умело манипулировал полезным писателем, осыпая его милостями, выступая его личным редактором и даже соавтором, но при этом мог и публично пожурить. В мемуарах Симонов описывает это с чувством непоколебимой правоты вождя, что сегодня назвали бы «стокгольмским синдромом». Шкловский находил точную метафору: рука гильотинируемого льнет к щеке палача.

Бесконечные переписывания собственных произведений в угоду власти производят удручающее впечатление, но именно этот конформизм обеспечил Симонову редкую для XX века удачливость судьбы. Уже в самом начале карьеры он отметился «Письмом марийского народа товарищу Сталину», что говорит о его раннем понимании правил игры.

Начальник и редактор

Воспоминания о Симонове-руководителе противоречивы. Зиновий Паперный рисует образ мудрого и трудоголичного начальника, радеющего за каждого сотрудника. Однако очерк Лидии Чуковской «Полгода в “Новом мире”» рисует иную картину. Даже с учетом её бескомпромиссности, можно посочувствовать ей в попытках пробить в печать живых авторов — Заболоцкого, Пастернака, Ксению Некрасову. В итоге они разругались, но даже в прощальном письме Чуковская признала: «Верно, Вам было иначе нельзя». Симонов тонко чувствовал границы дозволенного и предпочитал не дразнить власть без особой нужды.

Спаситель и гонитель

Поведение Симонова в эпоху оттепели было столь же противоречивым, как и сама эпоха. Сергей Чупринин сравнил власть того времени с шизофреником. Симонов колебался вместе с линией партии, но его заслуги перед литературой несомненны.

Он пробил публикацию «Мастера и Маргариты», отказался от публичного осуждения Солженицына, опубликовал рассказы Зощенко и Платонова, пытался издать прозу Мандельштама. В 1968 году он отговаривал Твардовского от подписания гнусной петиции о вторжении в Чехословакию, а в 1966-м отказался поддержать реабилитацию Сталина. Он помогал «эзоповым» спектаклям и художникам, от Пиросмани до Петрова-Водкина. Отдельно стоит отметить публикацию романа Дудинцева «Не хлебом единым», ставшего предвестником оттепели, хотя позже он же и осудил его под давлением общественности. Всё как в притче: в хорошие времена люди хороши, в плохие — плохи.

Тёмные пятна

Самым тяжелым эпизодом биографии Симонова было участие в травле Зощенко. Особенно показателен эпизод, когда при попытке примирения оскорбленный писатель с презрением сбросил руку «советского бонзы» со своего плеча. Анатолий Рыбаков в «Романе-воспоминании» дал меткую характеристику: Симонов служил режиму не менее ревностно, чем Софронов и Грибачев, но, в отличие от них, был интеллигентом и просвещенным царедворцем, а не партийным монстром.

Неоднозначна и история с Пастернаком. Напрямую Симонов не участвовал в травле, но, по некоторым данным, инициировал письмо против «Доктора Живаго». Выносить радикальные суждения сложно, не зная, насколько близко к виску было приставлено дуло. Критик полагает, что расстояние было теснейшим. При этом он же заказывал разгромные статьи о Хлебникове и Грине. Тем не менее, если оценивать общую редакторскую политику Симонова, она представляется благородной.

Наследие и современность

Современная литературная иерархия отвела Симонову скромное место. Его поэтический арсенал кажется бедным, а метрика — однообразной. В «Опыте верлибра» он называет свободный стих «потоком сознания», что выдает его эстетический консерватизм. После концептуализма и метареализма, как после Освенцима, «прежнее» представление о поэзии невозможно, хотя попытки советского ресентимента наблюдаются.

Споры между ценителями чистого искусства и апологетами «рассказа в стихах» будут вечными. Тексты Симонова в этих дискуссиях играют побочную, но важную роль, заставляя задуматься о самой сути поэзии и о том, достаточно ли ей прямолинейности. По мнению критика, нет, но именно такая лирика находит массового читателя, становясь чем-то вроде хорошей «попсы» или фольклора.

Личные воспоминания критика связаны с бабушкой, читавшей ему стихи Симонова в детстве. Стихотворение о генерале Мате Залке, прочитанное в шесть лет, тронуло его до глубины души. В «читательском» смысле Симонов всегда будет победителем. Его любовная лирика — это та самая хорошая попса, которую охотно цитируют. Строки «Любовь к тебе — как бедствие, / И нет ему конца» по-своему здоровы. Владимир Гандельсман точно подметил эту сущность массового искусства: «Так трогают только плохие / Внезапно стихи».

Да, действительно трогают. А пример человека у власти, который в условиях тоталитарного общества не опускается до садизма, но в периоды послаблений ищет лазейки для помощи всему хорошему, остается поучительным и в XXI веке.

Способна ли «простая» поэзия, подобная стихам Симонова, трогать сильнее, чем сложные литературные эксперименты, или это удел массовой культуры?