«Фауст» Гёте: сделка с дьяволом, которая ведет к спасению ( 3 фото )

Каждую пятницу литературный обозреватель обращается к одному из великих произведений, чтобы объяснить, почему его стоит перечитать. Сегодня речь пойдет о «Фаусте» Иоганна Вольфганга Гёте — трагедии, где человек, разочаровавшийся в науке, заключает сделку с дьяволом, губит любимую, но всё же обретает прощение.

Йозеф Карл Штилер, «Портрет Иоганна Вольфганга Гёте», 1828 год

История о том, как человек отдает душу нечистой силе, стара как мир, но при этом невероятно изменчива. О хрупкости земных желаний говорят едва ли не все культуры. Это остывшая зола древних мифов: если сильно захотеть, можно долететь до звезд, но придется что-то принести в жертву. Разные эпохи трактовали это по-своему — от отца медицины Гиппократа до графа Сен-Жермена, Тима Талера и сенобитов.

Среди всех мрачных персонажей выделяется Иоганн Георг Фауст — алхимик, бродяга и колдун, живший в немецких землях около пятисот лет назад. Достоверных свидетельств о нем не сохранилось, всё это лишь легенды, но, вероятно, некий странник действительно наделал много шума, ворвавшись в бескрайний мир фольклора. Имя со временем стерлось, а фамилия осталась. Пять букв, затерянных в прошлом, к которым добавилось самое благородное звание — доктор.

Основу сюжета стихами заложил английский драматург Кристофер Марло, но раскрыл его во всей полноте уже немецкий гений Иоганн Вольфганг Гёте. Трагедия «Фауст» (Faust, 1774-1831) стала делом всей его жизни. Гёте собрал воедино всё, что было известно до него, и создал нечто большее. Неудивительно, что произведение, писавшееся так долго и тщательно, встало в один ряд с «Божественной комедией» (La Commedia, 1308-1321) Данте и «Доном Кихотом» (Don Quijote de la Mancha, 1605-1615) Мигеля де Сервантеса.

Миру нужно было явить чудо всепрощения, и Гёте сумел его сотворить.

С великими шедеврами прошлого «Фауста» роднит древний замысел: Господь и Мефистофель заключают пари о том, сможет ли пытливый ученый устоять перед соблазном познать запретное. Примечательно, что сам ученый терзается сомнениями, но его муки вызваны не жаждой всеведения и не манией величия, а усталостью от бесконечного труда во имя абстрактных истин. Он скован обязательствами книжника и схоласта, и лишь живая страсть пробуждает его, когда вдали мелькает нечто настоящее.

Философ Альберт Швейцер в «Четырёх речах о Гёте» (Goethe. Vier Reden) высказывает любопытную мысль: «ещё задолго до Ницше он (Гёте – К. Я.) ощутил большую проблему в том, как соотнести стремление человека облагородить себя, то есть стать самим собой, с его стремлением стать добрым, и – в этом его особое значение для философии! – нашёл для неё самое простое решение: стать самим собой не может означать ничего другого, как стать истинно добрым». Ключевой конфликт трагедии — не в противостоянии разума и чувств или мирского и священного, а в самой раздвоенности человеческого сознания, которому гармония изначально недоступна.

Доктор Фауст — по сути, естествоиспытатель и любопытный исследователь. Он ощущает пустоту учености: она не приоткрывает завесу тайны, а лишь накапливается, тяжелеет и оседает в душе. Если мы хотим познать истину, зачем читать древние пыльные книги? Не лучше ли прорваться вперед, рискнуть всем, чтобы завоевать доверие небес и урвать кусочек мировой гармонии? Всё тщетно, если ты стар и брезглив, если сложные загадки оборачиваются лишь подагрой. Фауст чувствует, что растратил себя на ложное, и Мефистофель, конечно, чует запах крови.

От помпезного самоубийства Фауста удерживает Мефистофель — такой же сметливый естествоиспытатель, но с обратной стороны бытия. Он представляется доктору как «часть вечной силы», которая «желала» зла, но «творила лишь благое». На недоумение Фауста он отвечает: «Я отрицаю всё – и в этом суть моя». Швейцер не зря вспоминал Ницше. Возникает любопытная картина: темный дух, не самый могущественный, видит в земном собрате родственную душу и пытается приучить его к унылому нигилизму.

Но Фаусту нужно большее.

Ари Шеффер, «Фауст в своём кабинете», 1848 год

Жажда жизни возвращается к нему благодаря девушке — Маргарите, которую называют Гретхен. Забытое чувство удивляет и ошарашивает Фауста: почему его тянет к этой невинной душе? Красота обволакивает, ей невозможно сопротивляться, полагаясь на наставления латыни и древнегреческого. Влекомый силой, Фауст просит Мефистофеля опутать девушку, но власть тьмы над чистым сердцем ничтожна. Тогда приходится идти на уловки и кляузы, и цена за нисхождение в слишком человеческое оказывается высокой. Прежде всего — ценой благородства.

При этом Гретхен искренне полюбила Фауста! Не зная о его связи с нечистью, она грезит и лелеет мечты, чтобы встретиться с тьмой лицом к лицу. Страшная месть: влюбляя и подчиняя, Фауст не подозревает, что раскрытие подлога неминуемо. Читатель видит: большой ум теряется в жажде. Фауст идет на грех, чтобы воскреснуть по-настоящему, чтобы пересобрать смысл своей жизни.

Линия Фауста и Маргариты — самая человеческая во всей трагедии. Она построена по канонам шекспировского распада и наполнена живыми эмоциями. Гёте создает понятный эмоциональный фон, чтобы подготовить читателя к подлинному духовному испытанию. Фауст грешит, не живет, витает между состояниями и в итоге отторгается земной правдой: некогда любимая женщина отказывается от побега, хотя, казалось бы, утратила рассудок. Бог понимает её страдание и исцеляет сердце, которое слишком долго перебрасывали из рук в руки.

Здесь начинается вторая часть поэмы.

Если у Ибсена Пер Гюнт лишь боялся загубить жизнь любимой и уходил в опасное путешествие, то у Гёте прожженный годами врач-чародей совершает клятвопреступление, бросая философскую жизнь ради инстинкта и растаптывая всё, что было дорого его миловидной Даме. Поэтому Гёте устраивает разрыв: теперь немецкий доктор вдали от суетной толпы, и Мефистофель зачинает новую прогулку. Дальнейшие события — взрывная смесь сюжетов, идей и стилей: Фауст проходит личный ад одиночества на пути к одному важному мгновению.

Видно, что, приближаясь к старости, Гёте хотел не только помочь своему легендарному герою, но и оправдать безмолвный ужас первой части, избыть любовное отчаяние, которое поселила в нем разлука с молодостью. Сложность итоговых передвижений Фауста в их символической насыщенности: каждое слово и каждый взгляд подчинены единому мистическому ритму — ритму пробуждения сердца. Фауст встает на путь спасения, хотя и не верит, что спасение возможно. Он договорился с Мефистофелем, что душа канет в огонь, едва всё закончится, но покаяние и стремление вдруг становятся важнее оккультных пересудов.

Николай Вильмонт объясняет мотив искупления так: «Гёте был величайшим реалистом и никому не хотел внушить, что грандиозное видение Фауста где-то на земле уже стало реальностью. То, что открывается незрячим глазам Фауста, — это не настоящее, это будущее. Фауст видит неизбежный путь развития окружающей его действительности. И это видение будущего не лежит на поверхности, воспринимается не чувственно — глазами, а ясновидящим разумом». Проходя через авантюры, императорские грозы, бурю и натиск, дряхлый старик Фауст всё же удостаивается своего сокровенного желания: урвать частицу гармонии. Он видит прекрасное далеко, прекрасное человеческое «однажды».

Дуальное противоречие трагедии объяснимо: жизнь, удерживаемая на вечной борьбе добра и зла, неминуемо рушится, если человек возгордится, но если он выберется на Свет Божий, ему станет доступна кроха Правды. У Ибсена всё было иначе: Пер Гюнт преодолел моря и горы только для того, чтобы вернуться домой и услышать пение Сольвейг, которая дождалась. Фауст же лишается всего — по злому дьявольскому контракту. И, теряя мир науки и чистого познания, решает действовать наперекор — просто служит людям.

Так он и спасается.

Это лишь одна из возможных интерпретаций шедевра, который давно находится вне всех измерений. Важно ли жанровое определение? Трагедия, роман в стихах, Lesendrama, мистико-религиозный трактат, моралите, зашифрованная автобиография? Ничто из вышеперечисленного. Гёте определил метафору культурного восхождения, и начинается оно с простого призыва: бросай читать, собираемся на улицах! Чтобы достичь опьяняющей свободы детства, нужно и верблюдом поплеваться, и львом порычать. По настроению и посылу Гёте ближе к Аристотелю, чем к Ницше, потому что не видит в пути к человеку тотального перехода.

Это простая дорога, которой можно следовать и которой можно пренебречь.

Согласитесь — неплохая судьба для жалкого чернокнижника!

А вы бы согласились на сделку с дьяволом, если бы это гарантировало исполнение самого заветного желания?