«Бойцовский клуб»: тридцать лет спустя ( 5 фото )
Каждую пятницу литературный обозреватель выбирает значимое произведение и разбирает, почему его стоит перечитать. Сегодня речь пойдёт о романе Чака Паланика «Бойцовский клуб». Книге скоро исполнится тридцать лет, однако исповедь обессоненного офисного служащего с его одержимостью драками, шведскими стеллажами и варкой мыла в наши дни тревожит ещё сильнее.
Чак Паланик
Осознать, что «Бойцовскому клубу» Чака Паланика вот-вот стукнет тридцать, непросто. Культовой экранизации чуть меньше — двадцать семь, но и этот возраст хочется счесть ошибкой. Однако факт остаётся фактом: история о клерке с раздвоением личности (надеюсь, для большинства это не спойлер), который возглавляет подпольную деструктивную организацию, не просто не устарела, а, пожалуй, обострилась. Книга вышла в странный исторический период, но её перечитывают и сейчас — в эпоху всеобщей паранойи и переоценки ценностей, — пытаясь отыскать в ней истину, сострадание, смирение и что-то ещё.
У романа двойственная природа. Это и бестселлер, воспевший мятеж против капитализма, и порождение масскульта, отказывавшееся признавать себя таковым, и глобальный мем, выросший из искренней боли. Сплошные противоречия. Чак Паланик, талантливый безумец, придумал немало эпатажного — от колыбельных до удушений, — но только эта история ощущается канонической, совершенной, словно токатта и фуга ре минор. Похоже, она вызрела сама: бессонница, потасовки, гормоны, IKEA и мыловарение. Как из этого набора ингредиентов получился целый манифест цифровой эпохи?
Безымянный герой, которого условно можно назвать Джо (он сам частенько использует это имя), начинает свою торопливую исповедь с пистолетом во рту. Книга короткая, рубленая, нарочито небрежная, будто написанная у жерла вулкана. Рассказчик делится последними откровениями: вот его мучает бессонница, вот он ходит на собрания анонимных — подставьте нужное, их там в достатке, — встречает такую же, как он, притворщицу Марлу Сингер (в переводе Ильи Кормильцева она Зингер, но ассоциации со швейными машинками уводят в сторону), тревожно влюбляется, а затем, посреди всего этого хаоса, сближается с харизматичным дьяволом Тайлером Дёрденом.
Переизбыток мыслей, комплексов и неврозов приводит героя к идее Бойцовского клуба — места, где можно спустить пар посредством старого доброго ультранасилия. Мужчины собираются, чтобы драться, а когда драка надоедает, жмут руки и идут в закусочную. Вместе с Тайлером (до поры до времени) тайные встречи расширяются до целой франшизы и вскоре подводят рассказчика к малоприятному открытию. Пересказывать сюжет — только портить впечатление, да и он настолько известен, что в голове сам собой звучит мотив Pixies.
Где мой разум?
Да, потерялся!
Кадр из фильма «Бойцовский клуб»
«Здесь, в полуподвальном помещении епископальной церкви Пресвятой Троицы, заставленном клетчатыми думками из мебельного магазина для бедных, собрались двадцать мужчин и одна женщина. Они стоят парами, обнявшись, и, в основном, плачут. Некоторые стоят, полусогнувшись и прижавшись щекой к щеке, как борцы. Мужчина, оказавшийся в паре с единственной женщиной, положил ей локти на плечи — по локтю на каждое плечо, и рыдает ей в шею. Женщина же, склонив голову на сторону, выглядывает из-под его локтя и закуривает сигарету».
Львиная доля очарования книги — в монтаже, языке и ракурсах. Паланик циничен, но по-юношески; горячится, сыплет обвинениями, успевая и пококетничать. Уйма отличных наблюдений, которые так и норовят стать цитатой для фоторамки или глубокомысленного поста о духовном преображении. Эта двойственность, во-первых, создала редкостную интонацию — Паланик мало на кого похож и узнаваем с первых строк по энергетике, — а во-вторых, принесла книге оглушительный успех. Его можно читать с любой стороны: сила впечатления ограничена лишь вашими ожиданиями.
Что до языка, Паланик органически музыкален, умеет сталкивать существительные и прилагательные. «Когда в крови слишком много эстрогена, у тебя вырастает сучье вымя». Можно подумать, это заслуга переводчика — как в случае с Василием Аксёновым, превратившим «Рэгтайм» Докторроу в эстетическую революцию, — но фраза работает и в оригинале: «Too much estrogen, and you get bitch tits». Далее по настроению. Этот подростковый максимализм хорош только в короткой подаче, этаком маниакальном спринте. «Бледная, как обезжиренное молоко», — сказано про роковую Марлу, и снова: тонкий баланс между штампом и находкой.
Роман появился спустя два года после самоубийства Ги Дебора, французского писателя и авантюриста, увидевшего вместо мира «Общество спектакля» (La société du spectacle, 1967) и так искусно проклявшего его, что мир на мгновение очнулся; роман прозвучал вслед за утверждениями Фрэнсиса Фукуямы, заявившего — впечатляющая самонадеянность! — о конце истории и последнем человеке. Паланик изживал личное, и вдруг оказалось, что это личное созвучно кошмарам миллионов по всему миру, увидевших, что старый мир деформируется, но не понявших, во что конкретно.
«Обугленная скорлупа моего сгоревшего кондоминиума выглядит как космическое пространство, чёрное и пустынное, высоко над маленькими огоньками городских улиц. Окон нет, и жёлтая лента, которой обычно полиция ограждает сцену преступления, полощет в воздухе над пропастью высотой в пятнадцать этажей». Безусловный кризис идей вступил в резонанс с кризисом человечества, ведь даже в самом приятном достатке рано или поздно задумаешься о Боге. Действительность героев Паланика изначально безбожна, из неё вырезали сакральность, и неудивительно, что мантрами новых ассасинов становятся довольно грубые обобщения вроде «это всё же лучше, чем нормальная жизнь» или «только потеряв всё, мы обретаем свободу».
Кадр из фильма «Бойцовский клуб»
Туманный 1999 год, когда эта мощь хлынула на киноэкраны, вообще отмечен синхронным криком о помощи: «Бойцовский клуб» оседает на тёмных басовых нотах, «Матрица» (The Matrix) Вачовски томится посерёдке, предостерегая от цифровой дереализации, а наверху располагается «Красота по-американски» (American Beauty) Сэма Мэндеса — баллада о расставании с иллюзиями атомного века. Всем хотелось припечатать взаимную растерянность, но если к последним двум воззваниям публика была худо-бедно готова, то к действительно отчаянному разговору Паланика и Финчера присоединиться могли далеко не все, что и сказалось на удручающих кассовых сборах.
Паланик совместил в романе опыт нескольких культурных автономий (трэш, неонуар, коучинг, беллетристика, гонзо-журналистика, мистика, видеоигра) и представил его на суд такому же измученному современнику, человеку разобщённого восприятия, где запросто сходятся в шахматной дуэли Блаженный Августин и Токсичный Мститель. Если теперь, убаюканным культурой потребления, нам больше нечего желать, мы возжелаем такое, что и в страшном сне не привидится. Глупо? Глупо. Но «Бойцовский клуб» и не претендует на проповедь или безоговорочную сатиру: он скорее фиксирует частности коллективного подсознательного, его распад.
Сегодня роман ощущается актуальней из-за целого ряда субкультурных феноменов, перерождающихся в социально опасные движения (те же инцелы). Паланик гиперболизирует отчаяние, проводит его сквозь ряд намеренных гротесков (пресловутое мыло, тяжкая физиологичность, попытки выбить почву из-под ног совсем уж неподготовленного читателя болтологией в духе «рак кишечника мы делим поровну»), но делает это из абсолютно христианского побуждения: успокоить, отрезвить и, быть может, убедить заново взглянуть на одинокие звёзды. Все тут неправы, и всех, как ни странно, жалко, хоть и обрисованы характеры комиксовато, на бегу: «Она походила на скелет Джони Митчел, который заставили улыбаться и ухаживать за гостями на большой вечеринке».
По своему художественному радикализму «Бойцовский клуб» можно и нужно сравнивать с отечественной литературной традицией. «Что делать» (1863) Николая Чернышевского — чем не жест антикрасоты, на всё готовой самурайской отрешённости? Рахметов, думается, покруче Дёрдена будет — хотя бы в силу покорённой натуры. Книга Паланика видится конечной остановкой русской экзистенциальной мысли — «Записки из подполья» (1864) Фёдора Достоевского напрашиваются в первую очередь, — но и дальше встречается достаточно образцов честной, выстраданной эмпирики, дополняющей эту провокационную руладу. Бороться и искать, найти и не сдаваться: magnum opus Чарльза Майкла есть нечто среднее между «Циниками» (1928) Анатолия Мариенгофа и «Дневником неудачника» (1977) Эдуарда Лимонова.
В славянской метели твои друзья, усталый мыловар!
«Нигде ты не чувствуешь жизнь так, как в бойцовском клубе. Когда остаёшься наедине с противником под единственной лампой, окружённый со всех сторон толпою зрителей. Дело не в том, выиграешь ты или проиграешь. Дело не в словах. Вот новичок приходит в бойцовский клуб, и тело его похоже на хлебный мякиш. Но не проходит и месяца, и оно кажется выточенным из дерева. Теперь он способен справиться самостоятельно с любой проблемой. Шум и прочие звуки в бойцовском клубе такие же, как в любом тренажёрном зале, но в бойцовском клубе никто не заботится о внешности. Там выкрикивают непонятные слова на непонятном языке, как в церкви пятидесятников, а проснувшись утром в воскресенье, ты чувствуешь себя спасённым».
Кадр из фильма «Бойцовский клуб»
Полемична и фигура Марлы Сингер, femme fatale здешнего индустриального болотца. В фильме она потерянная гот-энтузиастка, как-то нехотя отыгрывающая свою инаковость. Ей, по чести, нужен хороший человек рядом и мечта о будущем — даже если оно будет не особо солнечным. В книге же куда более рассыпчатая, сумрачная персона, замыкающая круг двойников и двойниц. Она не провоцирует рассказчика на грех, но в некоем смысле генерирует поблизости неуютные мысли, плодит уильмблэйковскую чуму. «Под кажущейся человеку нерушимой поверхностью вещей зачастую вызревают кошмары». Аналогично хочется сказать и про людей, потому что и «эти терзают глаз».
«Бойцовский клуб» открыл Чаку Паланику дорогу в послушную голливудскую биографию — ведь смог же Тим Бёртон оседлать готику, а Дэвид Линч — наскоком захватить сюрреализм? Не говоря о десятках менее талантливых, но более чем обеспеченных фамилий. Паланик, тем не менее, предпочёл софитам смердящий трущобный переулок, где и продолжил выслеживать неуловимую человеческую тайну. Встречалось мнение, что Паланик — автор одной книги, счастье что удачной, но едва ли с этим можно согласиться. «Уцелевший» (Survivor, 1999) хорошо дополняет картину закрытых обществ и наделён местами пронзительной образностью, сильно отличающейся от монологов Тайлера Дёрдена, а в «Призраках» (Haunted, 2005) элегантнейшая задумка и более чем карнавальное исполнение (не говоря о той самой сцене с бассейном, которую ради красного словца часто вспоминают).
Как творцу, Паланику до сих пор выставляют счёты — за необоснованную жестокость, мусор ради мусора, непонимание нормы и схематичные повествовательные конструкции, — но всё это нормально, если много пишешь и стараешься делать это разнообразно. Паланик, при кажущейся наивности подхода, художник ищущий, и поиск этот не окончился даже после того, как самое главное — и, несомненно, самое талантливое — свалилось ему на параноидальную голову. «Бойцовский клуб» продолжит впускать гостей ещё очень и очень долго — пока безымянный рассказчик не сменится хранителем Имени и Фамилии, и пока его оголтелые киберпанковые хайку не обрастут сокровенной розой — потому что трепета здесь немало, и ощутим он даже спустя тридцать лет.
«Не знаю, говорю я, не знаю, что последует за этим. И я запихиваю челюсть с блёстками зубов туда, глубже в грязь, волосы, дерьмо, кости и кровь, туда, где Марла их не увидит».
Тайлер Дёрден — это освобождение от оков общества или просто новый, ещё более страшный вид зависимости?