«Я живу в маленьком домике»: откровенное интервью архитектора Михаила Белова ( 29 фото )

Архитектор Михаил Белов дал большое интервью, в котором рассказал о феномене бумажной архитектуры, вспомнил, как японский заказчик с якудзой просил проект ресторана, похвалил сталинскую систему, раскритиковал Татлина и объяснил, почему Наталья Гончарова не должна возвышаться над Пушкиным — по крайней мере, в Москве эпохи Лужкова.

Михаил Белов

Что такое бумажная архитектура

Истоки бумажной архитектуры восходят к началу 1980-х годов, хотя был и предшествующий период. После тридцатилетнего перерыва советское профессиональное сообщество вновь наладило контакты с международным — через Международный союз архитекторов. Советские руководители любили с комфортом ездить за границу за казённый счёт. Но тогда считалось неприличным отправлять одних начальников: обязательно нужно брать с собой молодёжь, ведь за ней будущее. С этим не поспоришь.

В 1970-е начали проводить молодёжные конкурсы. Преподаватели ВХУТЕМАСа помнили 1930-е и конкурс на Дворец Советов. Белов поступил в институт в 1974 году: только что умер Кринский, по институту ходили Ламцов, Туркус, преподавали Кирилл Афанасьев и Бунин. Все они были людьми как эпохи конструктивизма, так и сталинского ампира. Его дуайен — Борис Бархин 1911 года рождения; его старший брат Михаил — 1905-го. Они родились в Российской империи и росли в архитектурных семьях как кастовые зодчие. Поэтому и поколение Белова, видимо, было ими неплохо подготовлено к профессии, которая к 80-м годам неузнаваемо изменилась.

Ещё одна важная деталь — сильное влияние мифа о загранице. «Миф о загробной жизни», как говорил Остап Бендер, о котором нынешняя молодёжь уже не знает. Всё окружение Белова в советский период стремилось выезжать за границу, это было повальным увлечением. До сих пор многие не остыли, у них словно свербит. Возможно, один из двух сейчас разговаривающих людей думает: хорошо бы поехать куда-нибудь. Белов уже так не думает — так что, скорее всего, это собеседник. А может, и собеседник уже не думает.

О сидении взаперти и сталинской системе

На вопрос, почему советские люди хотели путешествовать, Белов отвечает, что сидеть взаперти — очень хорошо, правда, зависит от того, в каком. Он делает кощунственное заявление: считает, что при Сталине была замечательная архитектурная система. Существовали шарашки для быстрой и эффективной работы на результат. Как человек, нацеленный именно на результат, а не на потребление его плодов, он с удовольствием сидел бы в шарашке, если бы его нагружали. Он страшно энергичен, делал бы по двадцать-тридцать проектов в год, а если бы их ещё и реализовывали — больше ничего не нужно. Потреблять последствия и огламуриваться по ходу дела — не его стиль.

На вопрос об Афинах, Риме, Венеции — нужно ли архитектору всё это видеть — Белов отвечает, что если это необходимо для работы, то да. Он, конечно, видел Рим неоднократно, это его любимый город, как Санкт-Петербург и Прага. А Венецию не любит, хотя вроде положено. Но любовь и профессиональная надобность — разные вещи.

По любви можно было и не ездить. Поездки — это деньги, время, бессмысленные изматывания. По делу — другое дело, тут и жара не помеха. Приезжаешь во Флоренцию — дышать нечем, но надо — шедевр. Лучших студентов нужно осмысленно и изнурительно возить. А то путаешь развлечение с познанием, туризм с командировкой. Пока разберёшься, что ездить нужно только в марте и ноябре, уже все пятки истоптал. Кроме того, он не любит большие пространства — океан или море. Лучше небольшая речка.

Начало бумажной архитектуры

Когда Белов закончил институт, выяснилось, что существуют открытые конкурсы на чистую идею без реализации. В частности, японский, где только один член жюри — но очень известный человек с безупречной репутацией. И это справедливо, когда выбирает один. Белов и несколько человек на свой страх и риск послали проекты в Японию, что в СССР было нарушением многих табу.

Проект сделали в 1981 году, тогда же Белова забрали в армию. Ночью в увольнении он пришёл домой и достал из почтового ящика в Гольянове пухлое письмо с яркими марками. Он всю жизнь будет помнить фамилию Шо Забаба — крупного японского управленца, который организовывал конкурсную деятельность. У Белова затряслись руки. В письме сообщалось, что он получил первую премию — вместе с молодым коллегой Максимом Харитоновым, которого привлёк для участия, чтобы было веселее.

Слева направо: обложка 298-го номера журнала Japan Architect с проектом дома-экспоната Михаила Белова и Максима Харитонова, удостоенного 1-й премии в конкурсе Shinkenchiku / страница разворота с проектом дома-экспоната Михаила Белова и Максима Харитонова в журнале Japan Architect, 1982 год

Проект «Музей скульптуры» Михаила Белова и Андрея Савина, 1983 год

Проект «Куб» Михаила Белова и Сергея Бархина, 1986 год

Проект «Кукольный дом» Михаила Белова и Юрия Бархина, 1982 год

Проект «Японский дом сегодня» Михаила Белова и Сергея Бархина, 2-я премия в конкурсе Shinkenchiku, 1988 год

Проект «Куб» Михаила Белова и Сергея Бархина, 1986 год

Белов сначала струхнул: что теперь делать? Они понимали, что есть границы, которые не стоит пересекать самовольным участием в зарубежном конкурсе. Но тут пришло разрешение — задним числом, не рассчитывая на премию, они всё же запросили разрешение на участие, перестраховались. Участие вдруг стало легальным. Все молодые архитекторы СССР с претензиями забегали: раз он может — и мы сможем. На следующий конкурс было тридцать проектов, потом сто, потом сто двадцать. И многие не ошиблись — только из Советского Союза.

Белов продолжил играть в конкурсы и много выигрывал. Все считали его «мальчиком с золотой ручкой» — как Сонька Золотая Ручка, только Мишка. Саша Бродский, Илья Уткин тоже выигрывали, потом Митя Буш, Тотан Кузембаев и другие. Проекты отправляли через международный отдел Союза архитекторов СССР как через официальный бюрократически-дозволенный канал. Это был период бумажной архитектуры (1981–1987), название которому дала выставка избранных работ в редакции журнала «Юность».

Позже, в 1990-м, начался период конкурсов на реализацию. Белов выиграл конкурс на всемирную выставку «Экспо» в Вене — кроме эфемерной славы, это принесло огромные по тем временам деньги. В 1990-м ему дали пластиковую кредитку с австрийскими шиллингами, и он вместе с Никитой Михалковым что-то покупал в магазине «Шпар», заменившем валютную советскую «Берёзку». Разумеется, был опьянён успехом.

Япония, якудза и отказ от Запада

Белов также поехал в Японию, когда получил поощрительную премию на конкурсе культурного центра в Наре — древней столице Японии. Он сделал радикальный проект: стены разъезжались, все стены были экранами, на которые транслировалась любая архитектура. 1990 год — ровно за тридцать лет до того, как такое могло стать реальностью.

Там его перезнакомили со всеми знаменитостями, пригласили работать. Вначале очень понравилось, но, пожив полгода, он сбежал. Одно дело — получить удовольствие пару недель, а другое — жить.

Слева направо: Эскиз к проекту «Стеклянный монумент 2001 году», 1986 год / проект «Стеклянный монумент 2001 году» Михаила Белова, поощрительная премия в конкурсе Central Glass, 1989 год

Слева направо: Проект «Умный рынок» Михаила Белова / эскиз к проекту «Умного рынка», 1988 год

Эскиз к проекту «Пространства с атриумом», 1985 год

Эскиз к проекту «Пространства с атриумом», 1985 год

Эскиз к проекту «Пространства с атриумом», 1985 год

Белов рассказывал историю про японского заказчика, который пришёл на встречу с тремя молодыми девушками. Они ели крабов, и когда заказчик пачкался, девушки слизывали с него соус. Скорее всего, это был якудза — как он потом понял или ему намекнули. Белов струхнул и не хотел с ними работать. Заказчик хотел проект ресторана в стиле русского конструктивизма по совету местных кураторов — тогда это было модно. Японцы были немного диковатые, и у них тогда было огромное количество денег.

Хорошо, что он не остался — через год начался тяжёлый кризис, остановились почти все проекты с глобалистской идеологией и иностранцами. В 1990-м в России пять тысяч долларов в месяц — целое состояние, а там ассистент, точивший карандаши, не мог прожить на пять тысяч. Просто другие пропорции цен.

Так к 1990 году для Белова окончательно закончился период бумажной архитектуры. Он уехал в Англию, Германию преподавать и почти не бывал в России.

Почему Германия не стала домом

В Германии Белов провёл шесть лет, и она сильно на него повлияла. Но одно дело — жить в России в сливочный период нулевых, легко зарабатывать, потом ехать туда тратить, возвращаться и снова зарабатывать. А совсем другое — жить там постоянно на заработанное там же. Пожив год-другой, он перестал спать, началась ерунда. Приехал в Москву — походил, лёг спать, проспал четыре дня и пришёл в себя. С заграницей не сладилось, начался экзистенциальный кризис — ему не нравился «Запад» в принципе, когда он проник в самое ядро его устройства.

В России был бардак, но он умел в нём плавать. Был маленькой рыбкой, но умел уклоняться от щук и карасей, мог уколоть. На Западе была какая-то машина, недоброжелательная, работающая в неправильную сторону. А какая сторона правильная — он разбирается до сих пор и предпочитает это делать дома.

Феномен бумажной архитектуры как групповой рефлексии

Бумажная архитектура — не столько изобретение Белова, сколько групповая рефлексия невостребованного энергичного поколения. Архитектурная практика была забюрократизирована: конторы, люди в белых халатах чертили за кульманами типовую панельную хтонь, кадровики следили за приходом и уходом. Как работа на заводе по разработке холодильников. Вольнолюбивым архитекторам с казачьей психологией это не нравилось. Талантливые уходили в художники, куда угодно, потом даже в банкиры.

Белов закончил институт в 1980-м, потом армия. Затем начался бардак, который называли перестройкой — на самом деле разнос кувалдой страны. Стали закрываться проектные институты, работы не было. Он чуть не стал кинорежиссёром — подружился с Александром Миттой, но не получилось. И тут вдруг сомнамбулически ожила архитектура. Белов понял, что на Западе нельзя заниматься архитектурой на основе личных идей — только внутри тренда. В России же, на руинах СССР, он мог делать что угодно. Идеологический контроль исчез — лопнул как мыльный пузырь. Что и хорошо, и плохо, но именно это его устроило.

Возвращение в Россию и лужковская Москва

Белов приехал в 1996-м, и тут уже был «свободный рынок», которого не было в 1990-м. Целая плеяда коллег чуть постарше стали архитектурными начальниками. Тогда архитектурный начальник — не то что сейчас, почти клерк. Пришёл Александр Кузьмин на должность главного архитектора Москвы, вокруг были его однокашники, они знали Белова и не мешали ему. Началась «лужковщина».

Бумажные архитекторы на пикнике по случаю дня рождения Александра Бродского близ деревни Муханки, 1992 год

Белов делал свою версию историзма в архитектуре как циклической неизбежности. Поставил задачу проектировать так, как до 1914 года. В 14-м году построили две самых замечательных улицы — в Праге набережную Масарика и в Санкт-Петербурге Каменноостровский проспект. Ему говорили, что так сейчас нельзя построить. Он усомнился и решил проверить на практике. За двадцать пять лет убедился, что риск оправдан. Никому не нужна штампованная дребедень. Штампованные бирюльки заменили ручную работу. Без деталей архитектура впала в кому. Ремесленность и цеховая культура имеют большое значение.

Почему конструктивизм хорош, а современная архитектура нет

На вопрос, почему он хвалит конструктивизм, ведь он не для широких масс, Белов отвечает, что дома с колоннами в Древней Греции и Риме были только у храмов, а всё остальное — чистый конструктивизм и функционализм. Термин «современная архитектура» он считает идиотским — это ввели искусствоведы, чтобы манипулировать общественным мнением. Конструктивизм не вызывает раздражения даже у народа, потому что его создатели получили блестящее стилистическое образование и умели делать хорошие пропорции. У них была мощная базовая школа. А потом появилась возможность похулиганить — и их хулиганства были талантливы. Щусев, Руднев, Щуко учились у Леонтия Бенуа, который создал эту школу. Не случайно большевики не прогнали Бенуа — он оставался ректором в 1920-е.

Большевики бережно обошлись со старорежимными архитекторами. Щусев не советский архитектор, Жолтовскому в 1917-м было 50. Сталин, видимо, ценил архитектуру больше других искусств. А Хрущёв оказался чудовищно вредным — исчадие строительного панельного ада, подаваемого как рай. Умильные восхищения оттепелью носят гуманитарный характер (кино, литература), но вытеснить с пьедестала московские высотки никому не удалось.

При Сталине создали зональные мастерские — московские, ленинградские. В них работали академики по таланту, а не по номенклатуре. До 1956 года академики обязаны были преподавать, лучших студентов делать своими замами. Другие хорошие студенты отправлялись в регионы. Педагоги делились сакральными ценностями, не боясь конкуренции. Соревнование идей было — сверхприбыли отсутствовали. Представьте, что мастерскими руководят Микеланджело, Леонардо и Рафаэль. Кто выиграет конкурс — неважно, всё равно будет качество.

Хрущёв допустил к власти строителей — совсем другую страту, заточенную на простоту и вал заказов. Они научились зарабатывать. Академию архитектуры разогнали, сделали Госгражданстрой. Стали сажать партийную номенклатуру на должности руководителей мастерских. Но Академия развалилась в 1956-м, а через тридцать лет развалился СССР. За тридцать лет ничего страшного не произошло, потому что партийные назначенцы ещё учились у мастеров.

«Школа Президент», архитектор Михаил Белов

ЖК «Имперский Дом», архитектор Михаил Белов

ЖК «Имперский Дом», архитектор Михаил Белов

Галерея Faberge на Красной площади, архитектор Михаил Белов

Галерея Faberge на Красной площади, архитектор Михаил Белов

Ажурный дом Бурова и упущенный шанс

На Ленинградке стоит Ажурный дом — первый панельный дом в стране, все элементы изготавливались на заводе. Есть мнение, что типовая архитектура могла пойти по этому пути. Белов уверен, что так и было. Андрей Константинович Буров, автор дома, был выдающимся архитектором, учёным, доктором химических наук, изобретал новые материалы. Он был красавец, и его любили студентки. На него настучали, ректор сказал: нельзя жить со студентками в архитектурном институте. Буров ответил: я не здесь — ушёл и больше не возвращался. Все сожалели. Буров пригласил художника Фаворского, два таланта могли дать правильное направление на десятилетия.

Сейчас панели с орнаментами делают из фибробетона, но ляпают ужасные каракули — Фаворские теперь на улице не валяются. Буров перестал проектировать, у него всего три постройки, умер в 50 лет. Он был вальяжный, красивый, ему было всё равно — внешне.

Что делать сейчас?

Белов считает, что нужно извлечь из архива бумаги по устройству Академии архитектуры до 1956 года и сделать их законом. Через 10–15 лет всё наладится. Ещё есть люди, которые могут успеть подготовить. Сам Белов преподаёт в архитектурном институте — за 40 лет подготовил двести человек, из которых шестьдесят могли бы готовить следующее поколение. Но не платят зарплат — это вопрос к государству. Современные архитекторы идут за деньгами, меряются машинами и горными лыжами. Огламуривание в контексте служения профессии зодчего — это очень «фи». Бухаринский лозунг «Обогащайтесь!» победил и на их делянке.

Деньги портят архитектора, но он не может без них — должен выглядеть респектабельно. Об этом должно позаботиться общество. Когда умирает какой-нибудь третий исполнитель из сериала «Улица разбитых фонарей», об этом знает вся страна. А архитекторы уходят без следа. Вина не столько на зодчих, сколько на обществе.

У архитекторов был шанс при Ельцине, когда он ещё не пришёл к власти. Горбачёв сослал его в Госгражданстрой курировать Союз архитекторов. Ельцин ходил в Союз, от него все шарахались. Белов часто встречал его в 88–89-м: Ельцин ходил, смотрел выставки, никто не подходил. Белов думал: вот бы подойти, пожалеть — он же харизматик. Можно было бы объяснить, кто такие зодчие и зачем они нужны обществу.

Когда Ельцин получил власть, он вспомнил об архитекторах. Председатель Союза архитекторов Кудрявцев якобы попросил восстановить Академию архитектуры. Ельцин согласился. Но тут же сделали Академию строительных и архитектурных наук. Белов не слышал ни об одной идее от этой Академии за последние 30 лет. Проходят совещания, сидят бывшие начальники — для них престижно стать академиками. Несколько бывших бумажных архитекторов стали академиками — Дмитрий Буш, Саша Хомяков, Максим Атаянц. Но это исключение.

Проблема в том, что беспокойных не подпускают. Государство не может понять, какой быть архитектуре, и топчется на месте.

Что бы Белов сказал Путину

Белов считает, что Путин много сделал необычного — соединил советскую символику с имперской. Но не отменил главного: страна всё ещё является колонией глобальной системы. Именно это надо поменять. Весь период «современной архитектуры» — кошмар. Сюда приезжали самые омерзительные халтурщики с Запада, как в советское время московские архитекторы ездили в Узбекистан на халтуры.

«Зарядье» Белов хвалил за амфитеатр. Ему нравится сидеть и смотреть на Кремль. Он сам сделал бы амфитеатр, но по-другому: наклон большой единой плиты, плита-луг, сверху колонны, а под плитой залы. А тут какой-то взбрык, зигзаг на Москву-реку, американский подход с вау-эффектом. Зачем в центре Москвы образы туманного Манхэттена? Зависимость без меры не приведёт к самобытности. Россия многое берёт без меры — Пётр заставлял всех курить насильно, а сейчас запрещают.

На вопрос, не нравится ли ему хайтек в «Зарядье», Белов отвечает, что плевать на него — это просто аккуратность строительства. Плохо, когда идеология балалайки-берёзки в лишённой идеологии стране заказывает музыку. Сидишь и через балалайки смотришь на Кремль. Кремль сам по себе диво дивное.

Помпейский дом и памятник Пушкину

Про Помпейский дом на Арбате Белов говорит, что это не «вау», а эстетический эффект. «Вау» — этический эффект, как «ой, какая красивая барышня прошла». Помпейский дом — первый случай, когда его допустили к строительству в центре Москвы. Но до этого было более важное сооружение.

ЖК «Помпейский дом» в Филипповском переулке

Памятник Пушкину и Натали на площади Никитских ворот — вот что важнее. Монумент простоит столько, сколько Москва, потому что камень-монолит и бронза. Заказ пришёл как встречный проект. 1999 год, Пушкину 200 лет, никто не чесался. Белов с Максимом Харитоновым вложили всё, что могли, и сделали проект реальной постройкой.

Он объясняет идею: уникальное пространственное решение — единственная в мире вертикальная перспектива. Колонны из Пестума с раструбами имеют общую точку схода вверх. Издалека сооружение кажется меньше, а когда подходишь — больше. В последний момент он сделал ротонду шестиколонной (обычно восьмиколонные). Это выражение колебания русского пушкинского кода. Пушкин, как гриб, вылез из русской земли и своей африканской грибницы. Русская культура вертит головой, как двуглавый орёл. Шестиопорная конструкция с одной точки зрения шаткая, потом стабильная — до головокружения. Это и есть Александр Сергеевич, выраженный архитектурной формой. Не вау-эффект, а чудо чудное.

Белов вообще не хотел делать скульптуры, но начальство бы не поняло. Скульптуры спрятали за колонны, чтобы они появлялись и уходили. Пушкин был маленьким, Наталья Николаевна значительно выше. Так и хотели сделать, скульптор Дронов делал по их замыслу. Но вмешался Лужков: исключено, пусть будут одного роста, баба не должна быть выше мужика. Пришлось подчиниться. Тогда было время удельных князей, московский начальник был важнее президента.

Фонтан-ротонда «Наталья и Александр»

Как появился «Имперский дом»

Белов рассказывает историю создания «Имперского дома». Он делал проект для ГК «ПИК» в Марьиной Роще, но не прошёл лужковский градсовет. Перед ними с триумфом прошёл проект голландского архитектора Эрика ван Эгераата — шесть башен, «Русский авангард» с вау-цветными макаронами. Белов ушёл оплеванный. Не думал, что в результате построит дом вместо ван Эгераата. Оказалось, хитрый Лужков сказал: выберите ван Эгераата, пусть лоббисты заткнутся, а потом тихо уберём. Он стал дергать голландца: то не так, это не то. Тот плюнул и бросил проект. Потом 16 московских бюро сделали предложения, Лужков всё браковал. Белову позвонили ночью, за короткий срок нужно было что-то изобразить, без денег, просто спасти от гнева.

Кузьмин не считал, что Белов придётся по вкусу Лужкову — просто кончился кадровый ресурс. Лужков не мог выразить, чего хочет. Белов мог сделать в любом жанре. Миф, что он неоклассик. Русская школа после николаевского периода готовила архитекторов, умеющих работать в любом стиле — это эклектика. Но из-за идеологии современной архитектуры эклектика стала ругательным словом. А грамотная эклектика — высокопрофессиональное понятие. Щусев тоже работал в разных стилях: Мавзолей Ленина — египетская вещь.

Лужкову подарили панораму Москвы с Ивана Великого конца XIX века. Он сказал: вот так Москву и сделаем. Легко сказать — нужны кадры. Самое важное — школы. Должны быть подготовленные люди, которые работают с начальством и тихонечко поднимают его культурный уровень. Им надо объяснить, что броская индивидуальная архитектура — это 2–3% от общего вала. Нужно решать проблемы массового строительства под руководством архитекторов, понимающих фоновую архитектуру и её масштаб.

Лучшее московское здание — «Астрис»

На первое место среди своих московских зданий Белов ставит жилой комплекс «Астрис» (название придумал сам — «Созвездие»). Он качественно сделан, тщательно продетализирован, архитектура на 90% соответствует задуманному. Семь лет жизни из-за кризиса, закончено в 2023 году. Заказчиком были структуры Усманова, поэтому никто не мешал. Проект тоже пришёл странно: сначала заказывали разным бюро, иностранцам, потом местным модным. Усманову ничего не нравилось, он спросил: кто построил дом на Косыгина, 19? Ему ответили: Белов при Лужкове. Усманов велел найти архитектора. Белова быстро нашли, он сделал эскиз, инвестор одобрил.

ЖК «Астрис», архитектор Михаил Белов

ЖК «Астрис», архитектор Михаил Белов

Любимые и нелюбимые здания Москвы

Из московских зданий Белов любит Кремль — итальянско-русское сооружение. Университет Руднева, высотки. Хотя считается, что они — продолжение американизма, но получились самодостаточными. Нравится прочтение Жолтовским палладианских приёмов. Жолтовский — поляк, удачно женился, адаптировал городские особняки XVI века под индустриальное строительство ХХ века. Любит дом на Моховой, дом с башенкой на Смоленской площади, ипподром. Также здание «Известий» Григория Бархина (старое). И Наркомфин — хорошие пропорции, неважно, есть детали или нет.

Без зазрения совести Белов снёс бы Сити. Весь, подчистую, и ничего бы не строил там. «Наутилус» Алексея Воронцова его не раздражает — это московский кунштюк, не нью-йоркский вау. Театр «Et Cetera» — был спор между Великановым и Боковым, теперь говорят, что спроектировал Калягин. Там хаос, но он небольшой, как из папье-маше, нелепый, но вполне московский. Как дом-яйцо на Машкова — его не надо сносить, пусть будет. Белов сам периодически хотел бы сделать где-нибудь яйцо. Это Москва, сюда всё как под горку катится.

А вот башня Татлина в Москве не прижилась бы — это чудовище, монстр. Татлин невыносим как архитектурный фетишеносец. Он взял ренессансную конструкцию, астролябию, скривил её. Они хотели снести всю Петроградскую сторону и поставить эту пространственную вавилонскую блудницу. Бессмыслица, как и мировая революция. Этому до сих пор поклоняются огламуренные буржуа. «Летатлин» популярен, хотя не летает — образ есть, пользоваться нельзя, поклоняться можно. Это «троцкистский» период в архитектуре, очень вредный.

Кстати, Троцкий жил в Доме Перцовой — былинная старорусская стилизация. Странный выбор. Есть миф, что маленький Сосо Джугашвили ходил мимо красивого дома в Гори и запомнил — отсюда погоны, плюшевые занавески. Но на самом деле у Сталина был отличный вкус, а у Троцкого дурной. Троцкий и Шагал — из местечковых еврейских семей, достаточно богатых. Шагал вроде бедный, а из Витебска уехал в Париж. Все они были мелкобуржуазны.

Белов вспоминает Габриэле Д’Аннунцио — безумца и разрушителя, но при этом буржуа до невозможности. Или Маяковского — выжимал из себя мелкого буржуа по каплям, а сам просил «Привези мне из Парижа фордик». Нонконформисты после развала СССР с удовольствием пели песни сталинских времён — из «Кубанских казаков», «Враги сожгли родную хату». А в московской компании Белова пели гусарские песни Дениса Давыдова. Традиции мощнее внесённых ветрами перемен предпочтений.

Фрэнк Гери — безумный архитектор только на первый взгляд, жил в викторианской обстановке. Есть книга про дома британских и американских радикальных авангардистов — все они жили в консервативных пространствах.

Отель-деревня Новое Волосово, архитектор Михаил Белов

Пристань гондольеров в приусадебном парке Степановское-Волосово, архитектор Михаил Белов

Домик для лебедей в приусадебном парке Степановское-Волосово, архитектор Михаил Белов

Ротонда в приусадебном парке Степановское-Волосово, архитектор Михаил Белов

Потайной грот в приусадебном парке Степановское-Волосово, архитектор Михаил Белов

Должен ли архитектор жить в своём доме

Белов считает, что это как кому дано. Он живёт в маленьком домике, который спроектировал сам. Дому уже тридцать лет, он на берегу реки. Белов любит маленькие пространства. «Сапожник без сапог» — вполне уместное понятие. Нормальный архитектор практически разоряется в конце жизни, даже при сверхуспешной карьере. Единицы, типа Нормана Фостера, становятся почти миллиардерами и продают контору индусам. Микеланджело был разорён, Леонардо умер почти нищим. Потому что стараются сделать получше, а это денег не приносит. Несправедливо на первый взгляд, но если приглядеться — правильно.

Согласны ли вы, что сталинская система управления архитектурой была эффективнее современной, и стоило бы её возродить для наведения порядка в застройке городов?