«Скачи, Ося!» и «Витька и его Тень»: две истории о том, как звери возвращают к жизни ( 4 фото )
Скачи, Ося
Баба Таня никогда не верила в душевные болезни. Откуда им взяться, когда на одной женщине держится всё подсобное хозяйство? Тут и куры, и гуси-щипачи, и корова Милка, и, пропади он пропадом, малохольный конь Освальд, которого внучка Полинка непонятно зачем со скотобойни выкупила.
От любой другой скотины есть хоть какой-то прок. То яиц десяток, то молочко, то перьев на подушку нащиплешь. А от этого? Телегу и ту с места сдвинуть не может! Стоит столбом, только глазищами печальными хлопает да губами бархатными шевелит, будто сказать что-то пытается, ирод хвостатый.
Одним словом — бестолковая скотина. Малохольная.
А Полинка, дурочка, всё вокруг него вьётся. Гриву в косы плетёт, хвост щёткой чешет. Гладит, обнимает. Жалеет эту бестолочь. А на ругающуюся бабу Таню волчонком смотрит: мол, много ли ты, старая, понимаешь!
- Освальд разбит! Изувечен! У него, видишь ли, душа болит от того, сколько страданий на неё одну выпало… А он знаешь какой? Ух какой! Он ещё нас всех удивит!
Баба Таня только вздыхала вслед внучке, упирающуюся скотину под уздцы тянущей. Понабралась дури в городе. «Душа... Травма!» Психология, чтоб её… Нет, чем и кого этот истукан удивить может, пожилой женщине было решительно непонятно.
Но и вернуть животное туда, откуда Полинка его приволокла, рука не поднималась.
Благо, корм спасёнышу внучка сама на родительские деньги закупала да заготавливала. А уж угол-то... Угол свободный у бабы Тани, так и быть, найдётся. Заодно и повод с соседками языки почесать. Всё ж конём Освальд хоть и был бесполезным, но красота былая в нём даже сейчас, сквозь выпирающие кости, виднелась.
А конём Освальд, надо отдать ему должное, и вправду был примечательным. Дивным конём был. Видать, статью в отца, скакуна арабских кровей, пошёл. Ноги — аки берёзки молодые, грива — всем девкам на зависть. А уж хвост и вовсе — будто волны по реке бегут. Морда узкая, породистая. Ноздри топорщит, что тот дракон — того и гляди дым повалит.
Первые места на скачках когда-то брал, в славе и софитах, как в море, купался. Да только прыгнул неудачно... Больно прыгнул. Подломились ноги, хрустнули. А со сломанными быстро ли побегаешь?
Вот и пошёл по рукам, хромающий. В одно стойло, в другое… Одним поиграться, похвастаться, другим. Да только хвастовством одним разве богат будешь, когда от красоты да силы былой остались одни выпирающие дуги рёбер да хромота.
Так и оказался, бесполезный, на скотобойне. А там — Полинка, жалостливая душа... Первый курс ветеринарного училища закончила, к бабке Тане на лето отдыхать приехала. Чего её, спрашивается, на скотобойню эту понесло? Эх, не было печали…
А теперь вот есть. Триста килограмм душевной травмы, которые заботливая Полинка ласково зовёт Осей. Да всё верит, бестолковая, что побежит конь, поскачет всему миру назло, и ей одной на радость. Воспрянет, как феникс из пепла под её заботой. Возродится. А он...
А он слушал. Впитывал ласку, как дитя малое, от мамки отлучённое. Прял ушами острыми да губами бархатными перебирал недоверчиво, когда в ладошках девичьих очередное яблоко вдруг оказывалось.
Отворачивался из упрямства. Фыркал да замирал соляным столбом, когда Полинка под уздцы тянула. Не вредничал, нет. Просто — зачем? Скакать всё равно нормально не может, не те ноги. Трусцой бежать разве. Да тоже ни сил, ни желания. Стоять вот статуэткой деревянной, от старости обветшалой, в сарайке этой и чахнуть, пока…
Почему перестала приходить упрямая девчонка, Освальд не знал. Нет её, и всё. Ни яблочка на руке протянутого, ни призывного «Скачи, Ося!», ни рук ласковых, гриву и хвост в косы заплетающих да переломанные когда-то ноги растирающих...
Только бабка старая с глазами заплаканными и приходит. Откроет сарай, сыпанет овса с сеном да воды нальёт. И дверь закрыть — не закрывает. Мазнёт взглядом больным, как углём обожжёт, сгорбится ещё сильнее. Кивнёт равнодушно. Хочешь, мол, иди — иди. Пасись вон, мало ли травы у дома…
Только не идётся ему. Не выходится. Всё ждёт, наивный, когда ладошки лёгкие уздечку накинут да за собой потянут. Всё водит мордой своей узкой, вынюхивает. На светлый проём створки сарайной выжидающе смотрит. «Где же ты?» — так и хочется закричать. А только ненавистное «фыр-фыр» и получается.
Вот уж неделя прошла, вторая пустотой мазнула… Третья... Почти отчаялся Освальд. Почти сдался. От еды отказываться стал, упрямец. От жизни. Так и сгинул бы, никому не нужный, как вдруг машина незнакомая к дому подкатила, а потом и бабу Таню будто подменили.
Забегала вокруг него старая, засуетилась. Всё тормошить да говорить чего-то, постоянно на рыдания сбиваясь, пыталась. За уздцы тянула, но Освальд не двигался. Упёрся копытами и стоит, как страж на границе. Откуда только силы в нём брались, кости-то, вон, не хуже, чем на скелете, выпирали.
Но баба Таня тоже не лыком шита оказалась. Соседа позвала. Вдвоём и выволокли упрямца. Так волоком к окну дома деревенского и подтащили. Освальд головой мотнул, чуть стекло не высадил!
И замер вдруг... Узнал Полинку-то. А потом заржал тоненько. Будто не конь, а собака побитая. И губами всё в стекло тыкался, пока баба Таня обратно в сарай не увела да не просидела с ним, считай, до полуночи. Плакала всё. Да говорила…
Про аварию страшную говорила, где дети её погибли. Про Полинку, сиротой оставшуюся. Про травмы. Про кости, что срастаться долго ещё будут, да раны в груди, что, может, и не зарастут никогда. Про взгляд пустой. Обречённый. Бессмысленный.
И про жизнь молодую, жить которую желания нет. И про усталость свою и боль, волнами накатывающую от горя и бессилия… И про него — коня бесполезного, который тоже вот издохнуть решил.
Поздно ушла баба Таня. Не оборачиваясь. Только взгляд бросила на кормушку, с обеда полную, да вздохнула тихо. И видеть не видела, как конь отощавший глазищами своими в темноте сверкнул. Как к поилке медленно шагнул да овёс с сеном упрямо до утра жевал. А утром...
Утром баба Таня так и замерла в дверях светёлки, домом для сломленной внучки ставшей. А потом вдруг улыбнулась. Робко ещё, недоверчиво. Разучилась за долгие эти два месяца совсем. Забыла. А теперь вот разбежались от глаз лучики-морщинки. Засветились глаза теплотой да благодарностью.
Потому что там, за окном, стоял Освальд. Страшный, как черт в своей худобе болезненной! Глазищи — что те плошки, от ног и вовсе костыши одни… А ноздри-то топорщит. Да губы бархатные стекло так и жмакают. Того и гляди слижут до дыры, чтоб до хозяйки молодой добраться.
Да только не смотрит она. Не поворачивается. Сидит куклой неживой, только плечики худые, поникшие, в такт дыханию вздрагивают. Да локон каштановый, выбившийся из заплетённой бабкой косы, к щеке бледной льнёт...
Но Освальд тоже не просто так! Освальд, ух, какой упрямый! Он, может, в Полинкиных руках только жить начал. Настоящую заботу да любовь почувствовал.
А потому и дежурить каждый день у окна стал. Ржать тихонечко, фыркать. Слюнями стекло под бабкино ворчание муслыкать. Да есть, дурной, как не в себя. На глазах отъедаться.
Баба Таня только и ворчала, Полинке застывшей косы плетя и в окно поглядывая: «Скоро не конь, а бочонок будет! Боднёт вот так мордой-то отожравшейся и высадит стекло ненароком. И так, вон, до дыры почти слизал... Ты бы угомонила его, малохольного, внученька. Обуздала бы. Сил нет смотреть, как к тебе рвётся. Не сможет без тебя, не выживет... И я не смогу, милая. Не выдержу. Вернулась бы ты к нам, совсем без тебя осиротели…»
И то ли слова бабкины до сердца Полинкиного достучались, то ли ржание лошадиное упрямое. Но только с первым снегом очнулась девчонка. Вынырнула из отчаяния своего чёрного.
Повернула голову к окну и встретилась взглядом с глазищами коричневыми. Дрогнули ресницы, в острые иголочки от побежавших слёз превращаясь. А потом запорхали быстро-быстро, будто мотылёк крылышками замахал. И вернулась Полинка. Считай, воскресла.
Встала натужно, пошатнувшись, под аханье бабкино. Кивнула неуверенно, а спустя полчаса уже к боку лошадиному, сеном пахнущему, прижималась, дрожащими руками гриву спутанную перебирая. И повторяла всё:
- Побегаем ещё, Ося. Поскачем…
И ведь взаправду побежали. Не сразу пусть, не быстро. В ногах да в воспоминаниях путаясь. Бок тёплый да руку ведущую друг другу подставляя.
И расцветали оба на глазах, баба Таня только диву и давалась. Нарадоваться не могла. Всё смотрела в спину девичью прямую, на коне холеном удаляющуюся, и твердила соседкам деревенским:
- Это вам не просто так! Это психология! Самая что ни на есть тонкая душевная организация!
А вечерами… Когда уставшая, почти клюющая носом Полинка с головой зарывалась в книжки, готовясь к очередному экзамену, баба Таня тихонько прокрадывалась в сарайку, где устало помахивал хвостом набегавшийся за день Освальд.
Протягивала поглядывающему на неё свысока коню румяное яблочко, прижималась морщинистым лбом к узкой фырчащей морде и шептала: «Ты уж только не подводи, родимый. Ты главное скачи, Ося!»
Витька и его Тень
В память о наших самых преданных друзьях.
Витя в свои шестнадцать уже вырос почти под два метра, был крепким, сильным и очень спокойным. Летом ходил с отцом в горы за каштанами и грибами — проходили они километров по тридцать за день. Взвалив на плечи, таскал двадцатикилограммовые мешки. Отличником не был — мог бы, наверно, но не корпел над уроками. Сделав по-быстрому, нёсся с друзьями к морю купаться. Купался с апреля до октября. В классе особо ни с кем не дружил. Компания была своя, дворовая, проверенная.
В тот день он разругался с матерью. Комнату не убрал, а она ждала в гости сестру с племянником на десять дней. Тётку с братом он не помнил, родственных чувств к ним не питал. И вообще не понимал, зачем они едут. Жара +40 — выходишь на улицу, и солнце словно бьёт тебя разом.
Он пошёл на море. Семь утра, самое время. Как обычно, позвонил друзьям, спустился с горы и вперёд, вдоль железной дороги. Купались они долго. Но к одиннадцати все, кроме него, разбрелись по домам. Он ещё раз напоследок понырял, проплыл пару километров и, переодевшись, как обычно, пошёл назад.
Большую белую собаку он заметил издали. Она стояла на путях, выла и не могла отойти. Шумел поезд. Витя побежал, на ходу доставая перочинный ножик. Железную проволоку трогать не стал. Едва успел расстегнуть ошейник и выхватить псину. Оттащил её подальше и оглянулся. От кустов убегали двое. «Вот гады!» — закричал он.
Собака смотрела на него печально и преданно. Крупная, ещё по-детски толстолапая и голенастая, с доверчивой щенячьей мордахой. Он сошёл с путей и хлопнул по боку: «Беги, бедолага.»
Возле дома услышал, как кто-то шумно дышит ему в спину. Собака настойчиво трусила за ним. «Прямо как тень, — подумал Витя. — Что же с ней делать?» Он открыл дверь своим ключом, зашёл на кухню, псина — следом. Отец и мать пили холодное пиво.
— Не приедет сестра, звонила пару часов назад. Не срослось что-то.
А Витька и не расстроился.
— Вы мне обещали подарок за то, что я в институт поступил.
— Ну да, — ответил отец, — только мы не рокфеллеры, дорогой не сможем. Но от своих слов не отказываемся.
— Денег не надо, я хочу собаку.
— Какую? — спросила мать.
— Эту, — сказал Витя и сделал шаг в сторону.
Белая собака тоже сделала шаг и снова оказалась за его спиной.
— Ишь ты, словно тень за тобой следует, — засмеялся отец, — нехай живёт, только на жратву ей сам зарабатывай, больно она здоровенная. Да и, похоже, ещё вырастет.
Мать попыталась поругаться с отцом, но он только кулаком по столу стукнул: «Цыц, женщина. Хочет пацан собаку в подарок за институт, пусть будет собака. Не мотоцикл просит».
И Тень осталась жить в их доме. Спала на веранде или в построенном для неё вольере, в будке. Витя распотрошил копилку, купил поводок, ошейник и средство от блох. Нашёл железную расчёску, вымыл и вычесал шерсть. Она ещё подросла, окрепла, налилась. Собака была великолепна! Грозная и мощная, она ходила за ним повсюду. Провожала его в институт или после занятий на работу. Шла сзади, когда он гулял с девушкой, бежала в магазин. Их так и звали: «Витька и его Тень».
— Ишь, какая алабаиха у Витька роскошная, — говорил сосед. — И откуда у этих выпивох-нищебродов такая отличная собака?
Деньги предлагал неплохие. Но Витька отказался. А отец с матерью сказали соседу: «Может мы и нищеброды, но друзей не продаём».
Время бежало, как скорый поезд. Невесту Витя привёл к себе в дом. Ему девятнадцать, ей восемнадцать.
— Мам, присядь, — сказал Витя.
— Да говори, я постою.
— Мам, я женюсь. Регистрируемся через четыре дня.
Мать опустилась на диван и схватилась за голову.
— Слышь, Витёк, сходи за картошкой и луком, — сказал отец.
— Папа, я женюсь.
— Сейчас прям?
— Нет, через четыре дня.
— Ну и сходи за картошкой и луком.
И Витёк пошёл за картошкой и луком.
Расписались, свадьбы не было. Просто втроём — он, Галя и Тень пошли гулять к морю. А потом Тень долго ждала их возле кафе. Через год родился Антончик. Сынок подрастал, Витя и Тень провожали его сначала в ясельки, потом в садик, потом в первый класс. А во второй класс Тень проводить уже не смогла. Встала 1 сентября, дошла до калитки и упала. Лапы подкосились. Витя подбежал, она только вздохнула и дёрнулась…
Антошка пошёл в школу 2 сентября. А первого, в горах, в лесу Витя копал могилу. Галя и Антоша плакали. А он и плакать не мог. Как-то горько стало. Жила собака с ним, вроде и не любил. Живёт и живёт, раз прибилась. Подвигов не совершала, жизнь никому не спасала. А умерла — и кажется, что сердце остановится…
Прижавшись к старому каштану, он закричал.
Дома всё было как обычно. Но нет-нет, да оглянется Витя, где Тень. Или вдруг вспомнит, что надо бы витамины ей дать. Или кажется, что залает она на улице. И вот так целый год…
Но однажды Антошка пришёл со школы домой с таинственным видом.
— Мама, папа, вы мне подарок обещали, если я получу пятёрку за контрольную. Я получил.
— Что хочешь, сынок? — спросила Галя.
— Сотовый телефон?
— Нет, — ответил Антошка, — давайте возьмём собаку.
— Какую?
— Да эту. Она шла со мной в школу и обратно.
И сделал шаг в сторону.
Большой лохматый щенок-подросток тоже отошёл в сторону и вновь встал за спиной Антона.
— Тень! — воскликнул Витя.
— Тень… — засмеялась Галя.
Втроём они вымыли собаку в ванной. Тень оказалась белой…
— Ишь ты, опять нищеброды такую отличную собаку где-то достали, — ворчал сосед. — И как так? А мне вечно с собаками не везёт…
Как вы считаете, животные действительно чувствуют душевную боль человека и приходят спасать, или это просто совпадение и проекция наших эмоций?