Русская душа глазами Эренбурга и Добронравова ( 7 фото )

Имени этого человека я не знаю. По словам немца, перед казнью он курил без всякого волнения. Слава ему и вечная честь! А палачам — проклятье! В нас говорит не равнодушие, а яростная, ничем не смиряемая любовь к собственному народу.

В номере газеты «Ангрифф» от 2 апреля были опубликованы раздумья обер-лейтенанта Готтхагдта под названием «Народ без души». Этот офицер провёл несколько месяцев на захваченных территориях России, и русские люди ему не понравились. Он писал:

С каким чувством гордости мы читаем эти признания немецкого офицера! Он, вероятно, полагал, что наши девушки станут улыбаться немцам? Они отводят взгляд. И теперь немец ищет ответ — почему русские не смеются?

Он сам себе отвечает: смеяться трудно, когда вокруг виселицы. Но вот девушку ведут к виселице, и она не плачет, глаза у неё сухие и суровые. Обер-лейтенант ожидал слёз. Он рассчитывал, что палачи насладятся её страхом, её слабостью, её слезами.

Но русские слёзы — это заповедное сокровище: они не для презренных гитлеровцев. Щедра наша земля и щедры наши люди, они презирают скупость, и лишь в одном случае слово «скупая» русские произносят с одобрением: «скупая слеза» — быть может, одна, самая страшная, слеза матери...

Немцам не дано увидеть эти слёзы. В темноте ночей плачут матери Киева и Минска, Одессы и Смоленска. А днём палачи видят сухие глаза и в них огонь ненависти.

Обер-лейтенант называет русскую выдержку «безразличьем». Он думает, что если мы не терпим жизни под немецким сапогом, то нам не мила жизнь.

Туп немец, чванлив и слеп. Наши люди умели радоваться до того, как к нам пришли проклятые гитлеровцы. В апрельские вечера дивен был Киев. Как светляки, метались огоньки над Днепром. В садах уже распускались горькие почки и белели среди первой травы подснежники.

По аллеям гуляли вузовцы, девушки, влюблённые, мечтатели. Они говорили о весне, о любви, об экзаменах, о жизни широкой, как Днепр.

А разве плохо играли в футбол молодые рабочие Смоленска? Разве в Минске не писали стихи? Разве в древнем Новгороде мальчики не мечтали о полёте в стратосферу? Разве мало было веселья в наших парках культуры?

Разве мало было цветов на наших полях — и васильки, и маки, и колокольчики, и ромашка, а на ромашке можно было гадать «любит—не любит»...

Захватчики думали заглянуть в нашу душу, увидать наши чувства. Но наглухо перед ними закрылись двери русской души. И ничего не остаётся обер-лейтенанту, как говорить о нашем «безразличьи».

Немец уверяет, что мы равнодушны к смерти наших товарищей. Кровь негодования приливает к голове, когда читаешь эти подлые строки. У каждого из нас погибли на войне близкие, друзья, товарищи. Перед нами их родные лица...

Может стереться надпись на памятнике. Не сотрутся имена героев в нашей памяти: они выжжены человеческим горем.

Почему мы так люто ненавидим гитлеровцев? Да потому что мы знаем, кого они загубили.

Не слезами мы отвечаем на страшную весть о смерти друга — снарядом, гранатой, пулей.

Почему мне ненавистен обер-лейтенант Готтхагдт? Да потому что я теперь знаю: он вместе с другими «приговорил к смерти», то-есть попросту замучил русского человека. Имени этого товарища я не знаю. Немец говорит, что он перед смертью спокойно курил.

Честь ему и слава! И смерть его палачам! Не безразличье в нас, но страстная, неукротимая любовь к своему народу, к своей жизни и столь же страстная, столь же неукротимая ненависть к захватчикам, к обидчикам, к палачам.

Готтхагдт спрашивает: откуда у русских сила? Почему бойцы Красной Армии не отдали Москвы? Почему они идут на великие подвиги, стремясь освободить пленённые немцами города?

Ещё бы — разве понять презренному вешателю силу русской души! Он знает, что можно идти в поход за нефтью, за трофейным салом, за русскими шубами. Это ему понятно. Он знает, что лейтенант должен повиноваться обер-лейтенанту, а обер-лейтенант герру оберсту — это вошло в его сознание. Он знает, что Гитлер приказывает, а фриц стреляет.

Но вот перед ним русский крестьянин, который убил немецкого офицера. Партизану никто не приказал идти на виселицу. Он подчинялся своей совести. Его вела любовь к родине. И это для немца «ужасно».

Такого Готтхагдта научили писать статьи и стрелять из различных пулемётов, кричать «хайль Гитлер» и распознавать сорта шампанского. Из него сделали подобие человека, и это ничтожное подобие восклицает: «Я не понимаю, почему люди идут на смерть?»

Он не понимает, почему человек — это человек, а не гитлеровская тварь.

Бездушный палач, он уверяет, что у нашего народа нет души. Он умеет читать по-немецки. Может быть, он шпион, тогда его научили читать и по-русски. Он различает буквы нашей азбуки.

Но есть книга, написанная для него на непонятном языке: это душа нашего народа.

Великая душа!

Она в каждом русском слове, в каждом взгляде, в каждой травинке. Она теперь возмущена, она бушует, как море в непогоду. Она в каждом выстреле русской винтовки. Она в грохоте орудий, в жужжании моторов. Она в лёгком шорохе, когда ползут по земле наши разведчики. Она в грозном «ура», и она в грозном молчании — за час до боя, за день или за месяц до великих весенних битв.

Однажды я спросил пленного, доволен ли он, что Гитлер послал его на войну. Немец посмотрел на меня своими стеклянными глазами и ответил:

Говорят, что воровство — последнее ремесло. Но для немцев воровство — единственное ремесло. Работать для них — это гнить. Жить для них — это грабить.

Когда немцы захватили Норвегию, вся Германия ела копчёную и солёную рыбу: «трофеи». Ещё шли во Францию эшелоны со снарядами, а назад вагоны уже грузили красными шарами сыра. Съели голландский сыр, принялись за французскую колбасу, за сардины, за паштеты. Кончили паштеты, навалились на яйца: обобрали Болгарию. За болгарскими яйцами последовало сербское сало.

Насчёт души сомнительно, но брюхо у Германии действительно бездонное.

Передо мной старая записная книжка одного немецкого ефрейтора. Вот запись:

Поход для немца — приход.

Зимой немцы приуныли: нечего было грабить. Они сидели в блиндаже, как зверь в норе: сосали лапу. Перед началом летнего наступления они наслушались рассказов о богатствах Дона и Кубани. Они шли с раздражённым аппетитом. Музыка в пустом брюхе — вот их военный марш.

В немецкой армейской газете «Фельдцуг» напечатана была статья:

Автор рассказывает фрицам, что нет лучше пшеницы, чем на Кубани.

Немец читал и у него текли слюнки: «Вперед за хлебом, за вином, за сочным мясом! Вперед! — в «богато обставленные» санатории».

На всём фронте немцы взволновались: фриц после зимней спячки хочет жрать. Он хочет грабить. Солдат 542 полка Иосиф Гайер пишет родителям:

Воскресли «трофейные посылки» на родину. Как мухи весной, ожили голодные, жадные немки. Марта Трей пишет из Бреславля своему мужу:

Голодные крысы несутся по нашей земле: всё съедают. Интенданты вывозят остатки в Германию. Командир 387-й дивизии 16 июля 1942 г. отдал приказ, в котором говорится:

Сказано пышно — «за счёт местных ресурсов», смысл ясен: за счёт крестьян. Немецкая армия пасётся на подножном корму: идут и грабят. Воровство — для них и стратегия, и тактика, и отвага.

Воровство для Гитлера — государственная мудрость. У фрица в сумке и витчик, и сало, и детский костюм, взятый в Армавире, а у Гитлера в кармане десять европейских государств.

Немцы торгуют краденым и меняют краденое. Недавно они «продавали» заводы Днепропетровска и уцелевшие дома в Харькове. Это немецкая торговля. Они отобрали у голландцев землю и послали голландцев в Кременчуг. Это немецкая мена.

Гитлеру нужно пушечное мясо, и вот болгарская газета «Утро» 12 июля 1942 г. объявляет:

Газета объясняет, что румыны, венгры, итальянцы, сражающиеся в России, а также уголовники из различных иностранных «легионов» получат землю на Украине.

Чужой землёй расплачиваются немецкие воры со своими наёмниками.

Гитлеру нужны рабочие. Он торгуется с французами. Гитлер говорит:

Человечиной торгует тирольский людоед. У него тариф: за одного французского добровольца, записавшегося в «легион», Гитлер отпускает двух пленных, за одного пленного берёт трёх рабочих. Пленный — это денежная единица. Солдат стоит двоих пленных, а рабочему цена невелика — треть пленного.

В июне 1942 г. Гитлер опубликовал приказ по войскам, озаглавленный:

В приказе сказано:

Итальянских и венгерских рабочих нужно кормить. С пленными легче, как говорит людоед, с пленными «нет трудностей». Немцы теперь идут в поход не только за курами и за пшеницей, они идут в поход за рабами. Немецкий лейтенант Отто Краузе острит в дневнике:

Пленный солдат Гергард Каенер мне жалостливо докладывал:

Все помнят письмо русской девушки из Кёльна. Немцам нужна и женская рабочая сила. Захватывая город, село, станицу, они захватывают новых рабынь. Женщин раздают по рукам. В каждом немецком городке «биржа труда» раздаёт немцам и немкам русских рабынь.

Здесь тоже имеются свои тарифы. Гедвига Земке пишет мужу из Гильдесхейма:

Немецким солдатам Гитлер обещал не только кубанскую пшеницу, цымлянское вино и русских рабов, он обещал им землю. Жадно глядят фрицы, привыкшие к плохой земле и к водянистой картошке, на жирный русский чернозём.

Вот пленный унтер-офицер, лётчик-истребитель Фридрих Шмальфусс. Этот фриц парил в облаках, но думал он о земле. Я его спрашиваю:

Я говорю:

Он пожимает плечами:

Помолчав, он добавляет:

Так они все думают:

Вот другой пленный, солдат Вернер Шлихтинг из 511-го полка. Он — крестьянин из Мекленбурга. Жалуется, что в Мекленбурге земля плохая:

Оживляясь, говорит:

Я спрашиваю:

Вернер Шлихтинг самодовольно отвечает:

Пленный Иоганн Китцлер из 10-го мотополка хотел быть управляющим крупного имения. По его словам, лучшие колхозы станут собственностью германского рейха, управлять ими будут немцы, а работать — русские и украинцы.

Вот за что воюют немцы — начинается дело с будильника, потом хапают всю Францию. Идёт фриц за салом и за шерстяными вещами, но не забывает:

Немец идёт в бой, как на разбой. Немец идёт за рабами-пленными, за рабынями-колхозницами. Немец идёт за землёй.

То, что для нас — наша родная земля, наша родина, наша великая Россия, для него только добыча, жратва. Они хотят заселить нашу землю. Привезут своих жадных «невест». Наплодят немецких детей. Будут жить-поживать на русской земле и на русской спине.

Эти дураки поверили в сорок га. Сколько их уже лежит в русской земле?..

Жаден немец. Жаден он и на землю, не может успокоиться, пока его не накормят землёй досыта, не набьют ему землёй ненасытную пасть.

Помните об этом ВСЕГДА!

Сюда же хочется добавить размышления актёра Фёдора Добронравова.

«Наверное, у нас, у русских, это в крови. Мы всегда лучше всех воюем, когда есть за что. И нас лучше не злить».

Великая Отечественная война для моего поколения — это, прежде всего, рассказы людей и, конечно, совершенно потрясающее советское кино. Большинству из нас, наверное, повезло, что о войне мы знаем лишь понаслышке. Сам я служил в ВДВ в Азербайджане — именно тогда было принято решение о вводе советских войск в Афганистан. Однако война обошла меня стороной — в боевых действиях не участвовал. А вот в памяти моих родителей военное время осталось страшной реальностью. Они в полной мере испытали это на себе.

Моя мама родилась в 1926 году, папа — в 1929-м. Мама весь срок оккупации была в Таганроге, отца вместе с его старшим братом немцы угнали в концлагерь. Они были где-то на территории Югославии — у них брали кровь для немецких солдат. Подробностей отец никогда не рассказывал, для него война вообще не являлась темой для разговора. Знаю лишь, что из концлагеря ему удалось бежать, затем он скитался по городам и лишь через пять месяцев после побега вернулся на Родину.

Вообще, многие люди того поколения пережили настоящий ужас. И особенно больно, что часть людей, прошедших войну, продолжают испытывать этот кошмар в наше время — на Донбассе.

Мои личные впечатления о войне с детства формировал кинематограф. Многие фильмы на эту тему внушали гордость, по-настоящему вдохновляли. Но истинный шок испытал, уже будучи взрослым — от фильма «Иди и смотри» Элема Климова. Я был просто раздавлен. Невозможно передать такие чувства...

Я преклоняюсь перед людьми, которые прошли это. Их сейчас осталось очень мало. И я считаю, что для этих людей всё же делается недостаточно — они достойны того, чтобы больше никогда ни в чём не нуждаться. Скажу так: они должны просто как сыр в масле кататься.

Как-то на гастролях в Германии случайно познакомились с одним человеком, белорусом, которого в Германию из-под Витебска во время войны угнали немцы. Он попал в трудовой лагерь. Дальше помотало его по всей Европе — оказался в Бельгии на шахтах. Хотел вернуться на Родину, но отговорили: дескать, был в плену, а это уголовное дело... Женился на немке-антифашистке, с которой был в лагерях. Жена затем получила наследство в Германии — целое поместье, родились дети, открыли свою клинику. Я его спрашиваю:

А он отвечает:

Так вот, человеку этому в Германии платят пенсию и компенсацию за пребывание в плену — в общей сложности шесть с половиной тысяч марок! Он просто не знает, куда их тратить. Я это к тому, что наше государство по отношению к участникам войны способно на гораздо большее. Они это заслужили, как никто другой.

Помню свою соседку в Таганроге. Эта соседка, в отличие от других, нас, пацанов, никогда не гоняла, поэтому относились мы к ней хорошо. А однажды увидели её 9 мая... Ордена и медали не помещаются на одежде! Оказывается, она всю войну прошла — от Бреста до Берлина. И никто ничего не знал! Сама никогда не рассказывала... Скромнейший человек.

Вообще, то поколение потрясающее. Мне повезло, как актёр я много работал с Ольгой Александровной Аросевой. Она за время войны прошла массу невзгод, пережила блокаду Ленинграда...

Знаете, что бросалось в глаза? Удивительное, необъятное богатство души. Поразительное умение не обращать внимания на нашу суету. Потому что эти сердца пережили такое, что нам не снилось. И все наши каждодневные мелочные проблемы — для них просто тлен.

Остались в памяти рассказы мамы. Когда немцы стояли в её Синявке, — это под Таганрогом, — в их доме квартировал немецкий офицер. В семье было пять дочерей, мама — старшая, время голодное. Немец всех содержал — носил пайки, разные продукты. Но удивительно было не это! В подвале того же дома находился подземный ход, ведущий в катакомбы. Мой дед укрывал там наших раненых бойцов, фактически под носом у фашистов. Немецкий офицер знал об этом и не сдал! Представьте — не донёс! Так что на войне бывало всякое, подчас творились невероятные вещи.

Но для меня ещё более невероятно то, что происходит сейчас. Я не политик, и не хочу углубляться в украинскую тему. Но разрушенный Донецк, гибель мирных жителей, детей — это ужасно. С моей коллегой, актрисой Татьяной Кравченко, мы снимались в «Сватах» шесть лет. Это была атмосфера любви и полной гармонии. Она родом из Донецка, и сейчас ей очень тяжело — она почти всё время плачет... Это война.

История, конечно, всех рассудит. Но могу сказать одно: всегда и при любых обстоятельствах я буду на стороне России. Это моя Родина. Даже если в ней что-то не так, она всё равно моя. Когда у тебя что-то болит, ты не отвергаешь своё тело, а стараешься ему помочь, вылечить.

России сейчас непросто, но это моё тело, мой организм. Я не предам его.

Некоторые подчас рассуждают: какая тут Родина? Тут ложь, грязь, тут все сволочи... И уезжают за границу. Я никогда никуда не уеду. Я всю жизнь здесь, и останусь здесь. Буду стараться приносить пользу при помощи своей профессии. Наша актёрская работа — бередить души. Не хочу быть политиком. Жизнь артиста, вообще творческого человека, гораздо длиннее жизни политиков. Вот поэт Сергей Михалков — родился при царе, а умер при Путине. За кого он был: за белых, за красных, за демократов? Он просто делал своё дело во благо страны.

Возвращаясь к Великой Отечественной, хочу сказать следующее. Мы потеряли 27 миллионов жизней, немцы — около 8. Мы пострадали больше всех, и у нас продолжают существовать фашистские организации! Да, полулегальные, нелегальные, тайные, но они есть! Это не просто кошмар, это наказуемо. Боюсь, что Господь просто так нам это не спустит. Если не одумаемся.

Война — это во всякое время страшно. И я всегда буду против войны, хотя в душе я воин. Иногда кажется, что в прошлых жизнях мне приходилось много воевать. За что-то большое и настоящее я и сейчас встану под знамя, без сомнений.

Наверное, у нас, у русских, это в крови. Мы всегда лучше всех воюем, когда есть за что. За Бога, за царя, за Отечество...

И нас лучше не злить.

Есть один анекдот. Встречаются два ветерана Второй мировой — немец и русский. И немец говорит:

На что русский ему отвечает:

Анекдот. Но всё по сути.

© Фёдор Добронравов

Лейтенант Поволжский вытирает сапоги нацистским флагом около ИСУ-152 «Зверобой» на улице Бреслау. 1945 г.

Почему одни готовы умереть за Родину, а другие — уехать, когда дома становится тяжело? Это сила духа или просто нежелание что-то менять?

Материал взят: Тут