Как сдать экзамен Суворову: хроники химфака ( 8 фото )

Январь учебного года 2002/2003 выдался по-настоящему морозным. Общую и неорганическую химию на химфаке СПбГУ тогда читали два совершенно разных профессора: суровый Суворов и халявный Никольский. Студенческий фольклор гласил, что всё искусство успешной сдачи экзамена сводится к одному — не попасть к первому и обязательно попасть ко второму. Многие верили этим рассказам, и я не был исключением.

Перед началом занятий первый курс разбили на четыре группы по 20–25 человек. Бакалавров, учившихся четыре года, в расчёт не брали. Декан Корольков на Дамблдора не тянул, зато замдекана по работе со студентами Николай Геннадьевич Суходолов, известный как «Дядя Коля — Друг Студентов», был вылитый Хагрид. Скорее всего, именно он распределял нас по группам. Меня отправили в 3-ю, а вместе со мной туда попал и Женя Ларионов — друг и сокомандник по международной олимпиаде по химии. Вместе с 4-й группой мы составляли второй поток, который считался физико-химическим.

Лекции по общей химии читал Алексей Борисович Никольский, заведующий кафедрой неорганической химии и лабораторией координационных соединений. Его прозвище было, разумеется, Никель, хотя занимался он комплексами рутения. Ему было под семьдесят, но меня поражало, что на лекции он приходил в синем спортивном костюме. Седоволосый, сухощавый, подтянутый, в характерных очках он больше походил на физрука, чем на профессора химии. Позже я прочитал его интервью, где он рассказывал, что после окончания химфака ЛГУ в 1956 году занимался спортивным туризмом на профессиональном уровне, вплоть до участия в спасательных работах, а также альпинизмом, велосипедом, лыжами и плаванием.

Я уже знал, что его отец — академик Борис Петрович Никольский, герой соцтруда, создатель ионообменной теории стеклянных электродов и участник советского плутониевого проекта. На химфаке его считали легендой, а его коричневый учебник по физической химии, прозванный «кирпичом», второкурсники любили показывать первокурсникам. Алексей Борисович тоже написал учебник «Общая химия» в соавторстве с Суворовым. На первом курсе в библиотеке выдали старое издание, но мне оно не понадобилось: ещё школьником я купил в «Доме книги» новейшую синюю версию и проштудировал её, готовясь к олимпиадам. Так в моём сознании имена профессоров навечно соединились в двухголового Суворова–Никольского.

Инициалы у Суворова были те же, что и у прославленного полководца, но звали его Андрей Владимирович. Он был ещё старше Никольского: закончил ЛГУ в 1953 году и всю жизнь в нём преподавал. Суворов заведовал лабораторией высокотемпературной химии, читал лекции первому потоку (1-я и 2-я группы) и, в отличие от Никольского, носил пиджак и галстук.

Лекций по химии я ждал с нетерпением — я же поступал в университет изучать химию, а не физику, математику или историю. Но если на первых лекциях я ещё пытался внимательно слушать и записывать, то к концу сентября стало откровенно скучно. В отличие от однокурсников, которые прогуливали, я продолжал ходить, но в основном читал под партой художественную литературу, рисовал в конспекте чудиков и разглядывал многолетние наслоения студенческого творчества на столах. Среди разной похабщины выделялся большой круг с надписью «Кнопка сна. Держать лбом».

Интерес зажигался, когда Никольский начинал рассказывать о своей стажировке в Англии в 1960-е. Запомнилось, как он однажды отвлёкся и поведал о новейшем открытии в области фиксации азота из воздуха с помощью комплексов молибдена — по аналогии с природными ферментами нитрогеназами. По его словам, за это должны были дать Нобелевскую премию (пока не дали). Но такие моменты были редкими вспышками среди тягомотины общей химии. Апатию можно было списать на то, что как олимпиадник я уже знал весь материал, но и менее начитанные однокурсники не были в восторге от Никеля.

Через несколько лет после выпуска студенты химфака создали газету «Химператор», где наделал скандала рейтинг преподавателей. В российских университетах не было принято, чтобы студенты оценивали профессоров. Все профессора по определению считались профессиональными и хорошими. А тут вышло, что Суворов попал на 37-е место из 58, а Никольский — на 50-е. Не одному мне его лекции казались усыпляющими. И вроде добрый, знающий дядька, но не всем дано интересно рассказывать. «Химператор» даже поставил эпиграфом к одной из страниц высказывание Никольского: «На пальцах одной руки сосчитаем шесть».

Собирание перлов преподавателей было отдельным развлечением. Когда я учился, популярностью пользовался сайт Амина (создатель Миша Егармин был на два года старше). Там можно было найти готовые примеры лабораторных отчётов, где оставалось только поменять имя на своё. Но вспомнил я его из-за того, что там размещались советы и истории о сдаче экзаменов, а также перлы преподавателей. Сайт давно не работает, но Internet Archive сохранил для потомков приписываемую Никольскому абсурдную с химической точки зрения фразу: «В Токио воду хлорируют озоном». Суворов характеризовался афоризмом «Тут кончается логика, и начинается химия», не предвещавшим ничего хорошего для студентов, выбравших сдавать ему экзамен. «Химператор» выбрал из наследия Суворова ещё более меткую цитату: «Самое интересное — это когда что-нибудь взрывается».

Демонстрационные опыты были лучшей частью лекций. Показывала их не Никель, а строгая и молчаливая женщина-лаборант — ведущий инженер Надежда Павловна Федоренко. Когда сжигали фосфор в огромном стеклянном сосуде, наполненном кислородом, или что-нибудь взрывали в высоком цилиндре, внимание аудитории было обеспечено. Колебательная реакция, в которой цвет раствора периодически менялся с бесцветного на синий и обратно, требовала особо тщательной подготовки и не всегда удавалась с первого раза. А «слоновья зубная паста», «фараоновы змеи», «вулкан» из бихромата аммония...

Сейчас все эти опыты можно найти на YouTube, но осенью 2002 года они были ярким пятном в череде блёклых лекций. Семестр тем временем катился к концу. Приближалась первая сессия, где мне предстояло сдавать профессорам устные экзамены. В университет я поступил без экзаменов — по диплому всероссийской олимпиады. И чем реже блистало петергофское солнышко, тем жаднее я расспрашивал знакомых второкурсников об их опыте: кто валит, кто халявщик, как готовиться, многих ли отчисляют после первой сессии.

С общей химией советы были кристально ясными. Суворов и Никольский принимают экзамен у каждой группы вместе, но Никольский приезжает первым, открывает аудиторию, раскладывает билеты, даёт студентам подготовиться, а Суворов подтягивается ближе к 11 часам. Если не щёлкать носом и пойти в числе первых, реально сдать экзамен доброму дедушке Никольскому до того, как заявится более требовательный Суворов. В моей голове созрел хитрый план.

В день экзамена, в пятницу 10 января, я встал ни свет ни заря. Неоткуда взяться заре в Питере в 6 утра в начале января, когда рассветает только в 10, а в 4 вечера уже темнеет. Та зима первой сессии оказалась на редкость морозной. В интернете нашёлся архив погоды, но перед глазами всплывает заоконный термометр с коротким красным спиртовым столбиком на отметке –30°C и ветер, щиплющий до красноты щёки. Американцы говорят, что «–30° чувствуются как –40°».

То была самая ранняя электричка с «Ленинского проспекта», на которой я когда-либо ездил в универ. Естественно-научные факультеты СПбГУ располагались в Петергофе, где было ещё холоднее. Дорога до химфака занимала у меня час с небольшим, но многие добирались туда два часа и дольше.

Тем удивительнее было встретить в электричке однокурсника, который тоже всё разузнал и собирался сдавать непременно Никольскому. Кто именно это был, я уже не помню, но вполне вероятно, что Сергей Мясников. Когда мы добрались до серой бетонной коробки химфака, оказалось, что «не только нас поднял в несусветную рань сладкий запах халявы». Некоторые одногруппники не только заявились к аудитории раньше нас, но и составили список, кто пойдёт тянуть билеты первым. Мы с Сергеем оказались шестым и седьмым.

Тревога возросла: успеем ли мы до появления Суворова? Я успокаивал себя тем, что в зачётке уже было два «отл.» Ещё до Нового года я получил от Ильина «автомат» по истории, а 4 января сдал вышку Кузьмичу. Как отличник и олимпиадник, я должен был готов ответить любой билет любому экзаменатору, но подленький голосок твердил: «Лишь бы не к Суворову». Намного спокойнее сдавать тому, кого хоть немного знаешь. Никольский был свой и безопасный, а Суворов — чужой и непредсказуемый.

Стрелка часов достигла десяти, экзамену давно полагалось начаться, а Никольского всё не было. Студенты в тягостном предчувствии столпились перед закрытой дверью. И тут, к всеобщему удивлению, со стороны лестничного пролёта появился Андрей Владимирович Суворов. Раскрасневшийся от мороза и быстрой ходьбы, с всклокоченными седыми волосами он выглядел так, будто только что перешёл через Альпы и готовится штурмовать Измаил.

Пока профессор открывал дверь, по толпе прокатилось известие: Никольский заболел, и Суворову пришлось приехать раньше. Вдвоём они взяли бы каждый по 12 человек и управились бы часа за три, а теперь ему предстояло целый день принимать экзамен одному. Ни у кого не возникла мысль, что Суворов по-быстрому расставит всем пятёрки и отпустит с миром. Все гадали, как быстро и жёстко он начнёт нас выносить.

Как говорил его однофамилец-полководец: «Испуган — наполовину побеждён». Желающие сдавать первыми испарились. Тщательно составлявшийся список был забыт. Все отказывались от своих мест. Кто-то засобирался домой на ближайшей электричке: если шансов нет, зачем тратить время. Другие запихивали под свитер бумажную «броню» против билетов, которые Суворов раскладывал на столе. Но никто не решался зайти в роковую аудиторию.

Если вы подумали, что я, как Андрей Болконский на поле Аустерлица, первым бросился на экзаменационную амбразуру, всех спас и потому решил рассказать эту историю, то ошибаетесь. У нас здесь не Гриффиндор. Обстоятельства изменились, но если меня записали седьмым, я не собирался идти первым. Только позже я проникнусь мудростью, что скучно на лекции — весело на сессии, и буду почти всегда тянуть билеты первым. А в тот момент, если бы вы спросили, почему никто не сдаёт экзамен Андрею Владимировичу, я бы ответил: до первой оценки нельзя, ждём-с.

Но ждать бесконечно тоже было нельзя. Вспоминается байка, рассказанная братом, который учился на факультете ПМ-ПУ. Математический анализ у петергофского потока вёл профессор Александров, отличавшийся крутым нравом. Одна группа пришла на экзамен, и каждый боялся первым сдавать матан страшному профессору. Он сидел, ждал, посматривал на часы. Когда прошло полчаса, но никто не решился взять билет, он тихонько вышел и сдал в студотдел ведомость о том, что вся группа провалилась и отправляется на пересдачу.

Не знаю, сколько бы выждал Суворов, если бы из общаги не заявился Коля Плотников. Он думал, что опоздал, не знал ни о каких списках и, кажется, не заботился о том, что Никольский не приехал. Полный решимости, Коля проследовал в аудиторию и, как мне вспоминается, очень быстро вышел. Все принялись расспрашивать его о билете и оценке. Коля с присущей ему скромностью отвечал, что Суворов спросил что-то про кинетику, сильно не мучил и поставил пять.

Воодушевлённые студенты решили, что надо сдавать, пока профессор не устал и пребывает в хорошем настроении, и образовали новую очередь. Я уже собирался идти тянуть билет, как от Суворова вышел Женя Ларионов, вместе с которым мы прошли все олимпиады. Услышав, что он получил четыре, я снова испугался и решил, что экзаменоваться ещё рано.

Существовало мнение, что университетские профессора не любят олимпиадников. Мол, они зазнаются, думают, что всё знают, а обучение в университете и устная сдача экзаменов существенно отличаются от школьных олимпиад. В некоторых случаях это справедливо. Через два года после нас поступил олимпиадник по прозвищу Птица, который тоже брал дипломы всероссийской олимпиады. Он был умным парнем, но забил на всё, кроме химии, не смог даже сдать все зачёты и был вынужден перевестись в другой вуз.

Только позже я узнал, что Суворов активно участвовал в развитии школьных олимпиад в 1960–1990-е годы, и олимпиадникам его бояться было нечего. Но в тот январский день я пошёл к нему только после того, как накопил значительную статистику оценок одногруппников и понял, что откладывать неизбежное бессмысленно. Я зашёл в аудиторию и вытащил билет.

Устный экзамен по билетам — это лотерея. Преподаватели думают, что все билеты эквивалентны, но среди них есть как халявные, так и гробы. Результат зависит от того, кому сдаёшь, насколько хорошо тебя знают, насколько препод въедлив, устал, насколько представительно ты выглядишь, насколько подвешен язык и разборчив почерк. На этом фоне письменные американские экзамены с одинаковыми заданиями кажутся менее рандомными. Правда, американские преподаватели часто оценивают знания в сравнении с одноклассниками: как если бы у Суворова на нашу группу было фиксировано 5 пятёрок, 5 четвёрок, 5 троек, а остальных — на пересдачу.

Какой билет попался мне 10 января 2003 года? Память не настолько хороша. Любой экзамен — это проверка памяти, а пост-воспоминание о нём становится метаэкзаменом для моей памяти. Я вытянул мысленный билет рассказать о том, как сдавал общую химию, потому что думал, что это был первый экзамен первой сессии, но оказалось, что до неё мы сдавали математику. Минус балл памяти. «Уже не пять». Что же я отвечал Суворову? Модель строения атома Бора? Свойства то ли хрома, то ли кобальта? Или это было во втором семестре? Вопросов в билете было три или два? Как часто жалел, что не вёл блог в студенческие дни. Принцип «сдал — забыл» применим не только к экзаменам.

К счастью, в недрах компьютера отыскалась «шпаргалка» — записи, сделанные через 6 лет после того экзамена:

Повезло мне тогда с билетом. Я и сейчас без подготовки ответил бы про геометрию молекул, кинетику и пероксид водорода, если не на пять, то на четыре точно.

Ах, Зимний сад химфака! Студенческий рай. Из раствора памяти выкристаллизовывается короткий январский день. Полтретьего, а солнце уже склонилось настолько, что светит прямо через окно с ледяными узорами. Я сижу и готовлюсь отвечать билет. Рядом склонились над записями однокурсники. Но сейчас мне уже не так интересны студенты, которые думают, что в жизни нет ничего важнее экзаменов, как интересен профессор, который знает, что оценки ничего не значат. Вот он сидит, уставший от многочасового заслушивания про уравнения Шрёдингера и свойства пероксида водорода. О чём он думает? Завидует молодости? Ужасается, какие балбесы идут ему на смену? Огорчается, что плохо сделал свою работу? Скучает, механически отвешивая привычное число отл., хор. и удовл.? Работа как работа: кто-то мешки таскает, кто-то водит маршрутки, а кто-то принимает экзамен по общей химии.

В июне 2003-го я сдал уже Никольскому второй экзамен по неорганической химии, оценка за который шла в диплом. Как жаль, что я не сфотографировал зачётку с автографами Суворова–Никольского перед тем, как сдал её в конце пятого курса. Хранится ли она до сих пор в архиве или давно сдана в макулатуру? Приходится довольствоваться фотокопией учебной карточки, сделанной при подготовке документов для аспирантуры.

Ещё на советском ЛГУшном бланке. Все экзамены сданы на отлично. Здесь никакой интриги и спойлеров.

У Коли Плотникова, кстати, тоже средний балл был 5,00. Он закончил кафедру физической химии, потом аспирантуру в Лос-Анджелесе и сейчас работает «компьютейшн кемистом» в Сан-Диего. Женя Ларионов сдал в июне неорганику на пять, закончил кафедру ФОХ, аспирантуру в Мюнхене и работает в Германии в химической индустрии. Воспоминания об экзамене дали повод им написать, узнать, как у них дела. Профессора были бы довольны, что мои однокурсники работают по специальности, а не играют в бисер, как я.

Мне стало интересно поискать другие воспоминания о том, как студенты сдавали экзамен Суворову или Никольскому. Вместо этого нашёл пост памяти Суворова Андрея Владимировича (1931–2026), скончавшегося в марте этого года на 95-м году жизни. А Никольский, судя по всему, до сих пор жив. О нём есть краткая статья в Википедии. Этой осенью ему исполнится 92 года. Крепкие старики нас учили. Я прочитал его воспоминания об эвакуации сотрудников университета из Ленинграда в Елабугу в 1941 году, о научном руководителе, прошедшем сталинские лагеря, критику переноса химфака в восьмидесятые в Петергоф, «на цыганское болото», и сетования, что после развала СССР многие выпускники стали уезжать на Запад. Про экзамены Никольский ничего не пишет, но учебник, написанный в соавторстве с Суворовым, считает главным достижением, которое останется и после них.

Не мне бы писать воспоминания о химфаке. Я никогда не отмывал проездной на электричку и даже ни разу не напивался на День Химика. Если на фоне титанов-академиков прошлого биографии Суворова и Никольского кажутся заурядными, что говорить про наше поколение. Но задача студента на экзамене не сделать научное открытие, а заполнить бумагу правдоподобными формулами, что я и попытался сделать в этом посте. Оценку моим воспоминаниям, неизбежно неполным и драматизированным, ставьте вы, друзья-читатели.

Доводилось ли вам сдавать экзамен профессору, которого все боялись?

Материал взят: Тут