День, когда Лондон чуть не задохнулся от собственных нечистот ( 1 фото )

В середине девятнадцатого столетия Лондон был не просто столицей Британской империи, а настоящим «Вавилоном» промышленной эпохи. Город рос с пугающей скоростью: если в 1800 году в нём проживал один миллион человек, то к 1850–м годам население перевалило за два с половиной миллиона. Это был крупнейший мегаполис мира, сияющий золотом дворцов и витрин, но имевший одну очень грязную и дурно пахнущую тайну.

Инфраструктура Лондона катастрофически не поспевала за его амбициями. Город фактически стоял на огромном слое нечистот. Система канализации, если её можно было так назвать, состояла из старых средневековых канав и кирпичных стоков, предназначенных изначально для отвода дождевой воды. Но по мере роста населения эти канавы стали заполняться совсем иным содержимым.

Туалетная революция, ставшая проклятьем

Ирония судьбы заключалась в том, что ситуацию усугубило благородное стремление к гигиене. В это время в домах богачей и среднего класса начали массово появляться туалеты со смывом. До этого лондонцы пользовались выгребными ямами – огромными резервуарами под домами. Когда яма заполнялась, вызывали «ночных стражей» (ассенизаторов), которые вручную вычерпывали содержимое и вывозили его на фермы в качестве удобрений.

Однако с появлением смывных бачков объём стоков увеличился в десятки раз. Выгребные ямы начали переполняться и подмывать фундаменты домов. Вонь в подвалах стала невыносимой. Чтобы решить проблему, правительство приняло «гениальное» по своей простоте решение: оно разрешило соединять домашние стоки с городской системой ливневой канализации.

Всё это «богатство» прямым ходом устремилось в Темзу. Главная водная артерия города, воспетая поэтами, превратилась в медленно текущий поток жидких отходов. В реку попадало всё: содержимое туалетов, отходы со скотобоен, кровь и потроха с рынков, химикаты с кожевенных заводов и угольная пыль.

Но самое страшное было в другом. В то время большинство лондонских водопроводных компаний брали воду для питья... из той же самой Темзы! Люди пили воду, в которой плавали их собственные отходы. Это была идеальная среда для распространения болезней. Город регулярно сотрясали опустошительные вспышки болезней. Самое парадоксальное, что истинная причина мора уже была открыта: за четыре года до Великого зловония врач Джон Сноу доказал, что зараза передаётся через воду. Однако медицинское сообщество и власти встретили его выводы с неприкрытым скептицизмом. Официальная наука того времени продолжала фанатично верить в теорию «миазмов». Чиновники и ведущие доктора были убеждены, что болезнь порождает сам дурной запах, исходящий от гниющих отбросов, а не невидимые глазу частицы в стакане воды. Эта интеллектуальная слепота стоила Лондону дорого: борясь со зловонием в подвалах, власти направляли всё больше стоков в реку, тем самым своими руками отравляя питьевую воду для миллионов людей.

Лондон превратился в пороховую бочку, наполненную фекалиями. Не хватало только одного – искры. И этой искрой стало аномально жаркое лето 1858 года, которое превратило вялотекущую проблему в национальную катастрофу, вошедшую в историю как Великое зловоние.

Лето 1858 года: когда Темза «закипела»

Если весна 1858 года казалась обыденной, то июнь принёс с собой нечто аномальное. На Лондон обрушилась невероятная жара. Температура в тени стабильно держалась на отметке 30–35 градусов, а на солнце превышала 45 градусов. Для города, привыкшего к прохладным туманам и сырости, это стало настоящим климатическим шоком.

Однако главной жертвой зноя стала река. Уровень воды в Темзе из–за отсутствия дождей упал до критической отметки. При этом приливы и отливы продолжали свою работу, но теперь они не очищали русло, а лишь перемешивали скопившуюся на дне густую массу нечистот.

Под палящими лучами солнца обнажились илистые берега, которые на протяжении десятилетий впитывали в себя всё худшее, что производил мегаполис. Слой гниющих отложений местами достигал двух метров в толщину. Под воздействием высокой температуры в этой массе начались бурные химические процессы.

Темза буквально закипела – не от температуры, а от газов, которые выделялись при разложении. Огромные пузыри метана и сероводорода поднимались на поверхность, лопаясь и выбрасывая в воздух облака невидимого, но удушающего яда. Слой «черноты» на воде стал настолько густым, что, по воспоминаниям современников, река потеряла текучесть, превратившись в вязкую пульсирующую субстанцию.

Запах, который накрыл Лондон, невозможно было описать словами. Это не была просто «вонь» – это была физически ощутимая стена смрада, которая вызывала мгновенные приступы рвоты. В исторических хрониках зафиксировано, что люди, находившиеся на мостах, теряли сознание от одного вдоха.

Жизнь в столице начала замирать. Те, кто побогаче, спешно уезжали в свои загородные поместья. Те же, кто остался, старались не выходить на улицу без надушенных платков, которыми плотно прикрывали нос и рот. Окна домов, выходящих на набережную, заколачивали досками или занавешивали тяжёлыми тканями, пропитанными хлорной известью.

Горожане были в ужасе. В то время в медицине доминировала теория миазмов, гласившая, что болезни вроде холеры и чумы переносятся именно дурными запахами. Лондонцы были абсолютно уверены: этот запах – дыхание самой смерти, и скоро население города начнёт вымирать целыми кварталами.

Парламент в осаде: когда вонь постучала в двери власти

Вестминстерский дворец, величественный символ британской власти, имел одну фатальную архитектурную особенность: он был возведён прямо на берегу Темзы. Летом 1858 года это соседство превратилось в сущий кошмар для лордов и общин. Пока рядовые лондонцы задыхались в трущобах, элита империи надеялась, что высокие стены и статус защитят их от «плебейского» запаха. Они ошибались.

С началом июньской жары работа правительства оказалась под угрозой срыва. Река, превратившаяся в густое серое варево, источала такие густые пары, что они проникали сквозь малейшие щели в залах заседаний.

Технические службы парламента перешли на осадное положение. Пытаясь спасти законодателей от обмороков, окна дворца завешивали огромными полотнами мешковины, которые предварительно вымачивали в растворе хлорной извести. Это должно было «фильтровать» воздух, но эффект оказался сомнительным: теперь в залах пахло не только канализацией, но и едкой химией, от которой слезились глаза.

Депутаты и лорды перемещались по коридорам, прижимая к носам платки, обильно смоченные лавандовой водой или уксусом. Заседания превратились в фарс: ораторы пытались произносить пламенные речи, то и дело прерываясь на кашель или позывы к рвоте.

В воспоминаниях современников приводится случай с Бенджамином Дизраэли, тогдашним канцлером казначейства. Однажды он попытался пройти в библиотеку парламента, чтобы поработать с документами. Однако, едва переступив порог комнаты, выходящей окнами на реку, он вылетел оттуда с искажённым лицом. Позже в своём выступлении Бенджамин Дизраэли прибег к хлёстким и по–настоящему тошнотворным метафорам, назвав Темзу «стигийским бассейном, источающим адский гуляш». Под «стигийским» он подразумевал мифическую реку Стикс, ведущую в царство мёртвых – намёк на то, что вода стала чёрной и смертоносной. Сравнение же с гуляшом было ещё более прямолинейным и пугающим: из–за обилия плавающих в ней нечистот и отходов со скотобоен река стала настолько густой и неоднородной, что визуально напоминала кипящий мясной суп, а не водный поток.

Канцлер был не одинок в своём возмущении. Юристы, работавшие в судах Вестминстера, массово отказывались являться на процессы, заявляя, что условия труда опасны для жизни. Даже королева Виктория, решившая совершить прогулку на королевской яхте по реке, была вынуждена приказать повернуть назад через несколько минут после отплытия. Она была настолько шокирована увиденным и «услышанным», что немедленно потребовала от правительства принять меры.

Ситуация дошла до того, что в правительстве всерьёз начали обсуждать план эвакуации. Рассматривались варианты переноса заседаний в Оксфорд или Сент–Олбанс. Политиков пугал не только дискомфорт, но и всё та же теория миазмов: лорды были искренне убеждены, что вдыхание запаха Темзы – это смертный приговор, который приведёт к немедленному заражению холерой.

Газеты того времени, особенно сатирический журнал «Панч», не упускали случая высмеять беспомощность властей. На карикатурах того лета Темзу изображали в виде Смерти на вёслах или в виде божества из нечистот, которое протягивает депутатам грязную лапу.

Именно этот страх за собственную шкуру совершил то, чего не могли добиться годы общественных петиций и докладов о смертности в бедных районах. Когда запах коснулся носов высшего сословия, бюрократическая машина, обычно работающая со скоростью ленивой улитки, вдруг разогналась до скоростей гоночного болида. Деньги, которые годами «не могли найти» на реконструкцию очистных систем, материализовались практически из воздуха всего за восемнадцать дней.

Джозеф Базэлджет – инженер, который переписал судьбу Лондона

Когда Великое зловоние достигло своего апогея, а политики в Вестминстере окончательно осознали, что ни надушенные платки, ни хлорная известь не спасут их от ядовитых испарений Темзы, на авансцену вышел человек, чьё имя сегодня должно стоять в одном ряду с величайшими созидателями истории. Джозеф Базэлджет, занимавший пост главного инженера Столичного управления общественных работ, был не просто чиновником. Это был человек с железным характером, обладавший редким даром видеть город как единый живой организм. Пока другие предлагали временные заплатки и локальные очистные сооружения, Базэлджет вынашивал план, который навсегда изменил бы саму анатомию британской столицы.

Его концепция была одновременно простой и невероятно дерзкой. Базэлджет понимал, что пытаться очистить Темзу в черте города бесполезно, пока в неё ежесекундно вливаются тысячи тонн отходов. Вместо этого он предложил создать колоссальную систему перехватывающих коллекторов, которые пролегли бы параллельно берегам реки. Эти гигантские подземные артерии должны были «ловить» все городские стоки ещё на подступах к Темзе и под наклоном уводить их далеко на восток, в сторону моря. Там, в малонаселённых районах низовья реки, нечистоты должны были накапливаться в резервуарах и сбрасываться в воду строго во время отлива, чтобы уходящая волна забирала их в открытый океан.

Реализация этого проекта потребовала беспрецедентного инженерного подвига. Лондон тех лет превратился в одну огромную стройку, которая велась прямо под ногами миллионов людей. Базэлджету пришлось столкнуться с невероятными трудностями: рабочие натыкались на забытые кладбища, перерубали старые линии газоснабжения и боролись с плывунами. Для создания коллекторов использовались сотни миллионов кирпичей особого обжига, а связующим звеном служил портландцемент – инновационный по тем временам материал, обладавший исключительной прочностью и водостойкостью. Качество работы было настолько высоким, что даже сегодня, спустя полтора века, современные инженеры с восхищением изучают кладку Базэлджета, которая до сих пор не дала ни единой трещины.

Однако самым поразительным в работе Базэлджета была его прозорливость, граничащая с предвидением. При расчёте диаметра главных туннелей он использовал данные о плотности населения Лондона, но в какой–то момент остановился и заявил, что этого недостаточно. Он понимал, что город будет расти, а технологии – развиваться. Базэлджет совершил поступок, который сегодня назвали бы избыточным расходованием бюджета: он произвольно увеличил проектный диаметр труб в два раза, создав запас прочности «на вырост». Этот волевой жест фактически спас Лондон двадцатого века. Если бы инженер ограничился расчётами своего времени, городская канализация захлебнулась бы ещё в 1960–х годах, но благодаря его дальновидности система Базэлджета продолжает исправно служить многомиллионному мегаполису и в наши дни.

Инженер не забыл и об эстетической стороне своего титанического труда. Поскольку для перекачки огромных масс воды требовались мощные насосные станции, Базэлджет решил превратить их в настоящие памятники промышленной архитектуры. Станции вроде знаменитого Кросснесса были построены с таким изяществом, что их легко можно было принять за восточные дворцы или викторианские соборы. Внутри них огромные паровые машины, названные в честь членов королевской семьи, работали среди ажурных чугунных колонн и великолепной росписи. Это было торжество человеческого разума над грязью и хаосом, символ того, что даже самая неблагодарная и «нечистая» работа может быть выполнена с достоинством и художественным вкусом. Джозеф Базэлджет не просто закопал проблему в землю – он подарил Лондону будущее, сделав его чистым и пригодным для жизни.

Вонь, спасшая тысячи жизней

История Великого зловония 1858 года – это один из самых ярких примеров того, как коллективный страх и элементарный дискомфорт могут стать мощным двигателем прогресса, на который не способны десятилетия научных дискуссий. По иронии судьбы, именно невыносимый смрад, заставивший лордов в ужасе бежать из своих кабинетов, стал тем самым спасительным сигналом, который сохранил жизни сотням тысяч англичан. Если бы лето того года выдалось прохладным, власти, скорее всего, продолжали бы игнорировать проблему сточных вод ещё долгие годы.

Великое зловоние навсегда изменило облик Лондона не только под землёй, но и над ней. Строительство гигантских коллекторов вдоль берегов реки потребовало возведения массивных гранитных набережных – так появились знаменитые набережные Виктории, Альберта и Челси. Эти инженерные сооружения не только скрыли в своих недрах трубы Базэлджета, но и сузили русло Темзы, ускорив её течение и сделав берега пригодными для прогулок и отдыха. То, что раньше было гниющим болотом, превратилось в величественный фасад империи, которым люди любуются и сегодня. Река, бывшая открытой сточной канавой, постепенно начала возвращаться к жизни, хотя на полное восстановление её экосистемы ушло ещё целое столетие.

Бодро и простым языком обсуждаем околополитические темы на моем канале "Гражданин на диване", а интересную и познавательную информацию читаем на моем канале "Таблетка для головы" и в ТикТоке. Ну и всяческие прикольные ситуации из жизни будут тут

Подписывайтесь!

Материал взят: Тут