Крот, озноб и мышьяк: величие «Госпожи Бовари» ( 5 фото )
Существуют книги, которым уготована почти сакральная, безупречная слава. Роман Гюстава Флобера «Госпожа Бовари» (Madame Bovary, 1856) — как раз из таких: пожалуй, самая яркая история о «провинциальных нравах», когда-либо перенесённая на бумагу. Впервые увидев свет сто семьдесят лет назад, она с лёгкостью пережила бури эпох — скандалы, интриги, разбирательства, — прошла сквозь моды и культурные ревизии, чтобы не состариться и напомнить о мощи гения, управляющего живым словом. Флобер оставил после себя как минимум четыре великих текста, и один из них поражает до сих пор.
Гюстав Флобер
Шарль Бовари, отпрыск бойкой наседки и самодура, совсем не тянет на центрального героя, но именно с него трагедия распахивает ворота. Растёт себе лёгкий французский мальчик, слегка смущённый своим положением и одиночеством. Растёт, чтобы сделаться достойным гражданином — единственная мечта матери, — но, как водится, проваливает экзамены, загуливает, витает в облаках. Матушкины наказы крепки, и юноша худо-бедно добирается до профессии. Он, пусть и не с первого раза, врач, к тому же при жене: выхлопотали состоятельную вдовицу.
И всё же кости хрустят, кровь вскипает, а мысли — эта нутряная пряжа — смущают и путаются. Шарль крепнет в деле, взрослеет — тут, извините, просто так не вздохнуть, супруга дотошна, — и смело вступает в мещанство. Портит дело один будничный вызов: неподалёку уважаемый мсье сломал ногу, и надо ехать, чтобы починить. Шарль, чуть-за-двадцать-пройдоха, едет и встречает там дочку мсье — очаровательную, воспитанную, миловидную барышню по имени Эмма. Прилипает взором, но без рефлексии: да, замечательно, но и хрен бы с ним, есть заботы поважнее.
Кадр из фильма «Госпожа Бовари»
Излечив господина Руо — благо, перелом легчайший, — Шарль заслуживает неплохую репутацию. Так и движется по судьбе, пока унылая вдовица не испускает дух. Тут-то и прорывается чернейший флоберовский юмор, равного которому на тот момент попросту нет. Какой, простите, натуралистический эксперимент Золя, когда у нас всё по горло в грязи и тайне? Сухая недовольная женщина, желавшая от Шарля «немного какого-нибудь лечебного сиропа и чуть-чуть побольше любви», прелестным днём начинает харкать кровью. Как реагирует на это всеведущий рассказчик? Вот так: «Она умерла. Удивительно!».
Рассказчик, заметим, прелюбопытный. Начинает он мещанскую отповедь с детства Шарля, школьной поры, и подаёт всё так, будто учится с ним бок о бок. Но пролетает страница-другая, и ни о каком одноклассничанье уже не вспоминается; гордый и злой голос растворяется в стылом воздухе, и дальше Шарль ступает один, без каскетки. Биография пролетает в считанные мгновения! И тогда, раскрыв объятья, незрелый парень находит себе утешение — ту самую мимоходом замеченную Эмму. После смерти жены, формально опечаленный, является к её батюшке и разговаривает о всяком, слушает анекдоты и смеётся, но вспоминает о жене и снова делается серьёзным. Правда, говорится следом, «подали кофе, он перестал о ней думать».
Изумительный яд!
Флобер, как было сказано всеми и всюду, анатомичен, пристален, интерес к сородичу у него судебно-медицинский. Сапиенсы храпят, сопливят, недоумевают: камера приставлена близко, к ноздрям и фурункулам. Казалось бы, капли пота — чему дивиться? — но они напоминают о плоти, о простушке-физиологии. Мальчика, вскорости доктора, учат латыни «в свободные минуты между крещениями и погребениями», и вырастает он в добродушное, элементарное прямоходящее, но и у этого прямоходящего есть право на чувство. Шарль влюбляется и от любви становится чище, да вот только Эмма, грядущая Бовари, не подозревает, что та филия, о которой она читала у Ламартина, проверку жизнью не проходит.
Надушенная горечь это, пародия на вздохи.
Кадр из фильма «Госпожа Бовари»
Для литературы середины XIX века все эти процессы внезапны. Писатель, взор его, сжигает и просвечивает, этакий луч рентгена, неумолимая опись имущества: духовного, физического, предродового и загробного. Кунштюки речи изучат позже, ближе к шалунам Артюру Рембо и Альфреду Жарри, а пока, преодолевая условности, есть Гюстав Флобер и Большие Надежды, возложенные, очевидно, писателем на его же фантазийную действительность. Об этом, в частности, спустя десятилетия сказал Владимир Набоков: «художник с талантом Флобера ухитряется превратить убогий, по его собственным представлениям, мир, населённый мошенниками, мещанами, посредственностями, скотами, сбившимися с пути дамами — в один из совершеннейших образцов поэтического вымысла и добивается этого гармоничным сочетанием всех частей, внутренней силой стиля и всеми формальными приемами — контрапунктом при переходах от одной темы к другой, предвосхищениями, перекличками».
Согласимся: искать в «Госпоже Бовари» зеркала и фотоловушки значит глубоко обманываться. Конечно, роман не идёт против бытийной истины, и много в нём признаков времени, манер всегдашних, но Флобер обманывает правду-матку, сбивает хронологию с крепких ног, вкрапляя, по изюминке, то одно сомнение, то другое. Упадок провинции — тот, да-да, в головах, а не в клозетах, — выворачивается писателем наизнанку, это мнимая картинка. Сколько нежности и слепоты, глухоты и жара в мире, где скучает Эмма Бовари! Она, совсем дитя, не замечает прелести неба, но замечает её Шарль, дражайший муженёк, хотя платит за это запрятанным под юбку адюльтером. Почему? Бог его знает. То есть Флобер, вестимо, и располагает всеми необходимыми разъяснениями.
Макет Салтычихи? Катенька Измайлова? Ведьма, тьма и кровопийца? Ан нет, всего лишь обманутая литературой девочка — жалкая, простая, бумажная и сложносочинённая. Флобер проводит её через мещанские коридоры, чтобы вывести к сокрушительному безумию, тёплой грозе над Волгой, но выводит к не самому умному и уж точно не самому приятному мышьяку — конфиденту безвыходных обстоятельств. Выход, тем не менее, возможен, но как отыскать его в затхлой комнате сердца, где не посапывает — чуточку даже — разум? Чему учиться и зачем, когда муж, стыдно любящий, объелся груш, а любовники и в ранетки не годятся? Вот так и живи — пока не увидишь дохлого крота на ветке дерева; охотничья, знаете ли, фишка.
События романа укладываются в неторопливую прогулку от роддома до кладбища, но Флобер совсем не занят буднями. Кровь, семя, земля и влага. Чёрная желчь по Алкмеону, бутыль меланхолии. С такой языковой партитурой — беспрекословным французским языком, там с Парнаса и на Сатурн запрыгнуть несложно, — Флобер резвится, смеётся, егозит. Это мучительный водевиль, и разыгран он тоскующим словарём, человеком, перепившим чернил. Бывают же у нас ощущения дискомфорта, когда мы видим нечто чересчур приближенное к нам, но всё же не до конца человеческое? А тут, представьте, целый роман в главах, и главы эти притаптывают жизнь, побеждают её.
Кадр из фильма «Госпожа Бовари»
Хитрости собирать долго. От замечания, что «Эмме хотелось венчаться в полночь, при факелах» делается не по себе, хотя видно, что это марципановые сны, похищенные из читаемой в кровати беллетристики, нормально, но как вам, например, прикол над счастьем, которое Флобер описывает ситуацией, «как иногда после обеда человек ещё смакует вкус съеденных трюфелей»? Дерзко щекотливый, в яде выкупанный роман! А сцена со свадебным букетом? Высший пилотаж. Эмма сжигает цветы и с психопатическим бесчувствием наблюдает за истлевающим перед ней миром. Бельгийцу Метерлинку глаза закройте. «Лопались картонные ягодки, извивалась медная проволока, плавился галун; обгоревшие бумажные венчики носились в камине, словно чёрные бабочки, пока, наконец, не улетели в трубу».
И следующим фляком — беременность. Распоряжение о потомстве.
Жалко всё равно дуралея Шарля, марионетку, которой хозяин толком не приладил шарниры. Ну правда — ограничен, стеснён, да как плясать, если таким задумали? Гордый фокус романа в том, что это и часть правды, и часть замысла, о котором мы, читатели, допущенные тайком, неспособны забыть. Флоберу смешно и страшно от собственных возможностей, от дара и ригоризма. «Спускалась ночь, летели вороны». Четыре слова и весь хлад Нормандии! Госпожа Бовари не одна, их, конечно, дуэт, и обе безмолвные покойницы. Им слова не давали, потому что все необходимые у создателя, у прибравшего их к рукам Манджафоко. Говорить здесь — истинно, во всеуслышанье — будет только он, и беда тому, кто из бумажных последышей проигнорирует его монологи.
Накажут ведь!
Эта ненасытимость слова, формулировки, высказывания пошла, думаю, ещё от вертопраха Франсуа Рабле, но Флобер приручил её, сотворил на потеху выдумке, себе на потеху: внутри описания ему подвластно всё, каждый запах и каждый сомнительный перелёт из света в тень рукотворны. И наиболее известный фрагмент романа, демонстрирующий губительное действие мышьяка, совершенно не показателен в контексте остального повествования — перед нами сверхнапряжение, измождение описательных нервов. Когда совершенство так близко и так естественно, тебе уже не до кабаретных ужимок. Просто видишь и переносишь изображение в голову зрителю, читателю. Успевая и надругаться, и посмеяться, и выплакаться, ибо как ещё представлять Эмму, которая «приподнялась, словно гальванизированный труп»?
Не скрывая анатомических пристрастий, Гюстав Флобер, дионисиец от букваря, написал великий французский роман, единственный в своём роде и невозможный к дублированию. Заходи в любой ярус и постигай — беду супружества Шарля и Эммы, волнение за их домовье, одиночество и скуку, стынь, мглу, эротизм постигай, а если хочешь, то заходи чуть позже и находи самые правильные, самые точные, самые роскошные слова, которые и знать не знали о сканировании да цифровизации. Мир был плотоядный — и люди умели вкушать; а уж если мы умеем отличать воображение от фанатизма, то узрим вечное чудо, которое только и ждёт, когда к нему вновь притронутся.
Эмма Бовари — жертва собственных иллюзий или эгоистка, разрушившая жизнь любящего мужа? Как вы это видите?