Не только вперед: 5 книг, где прогресс оборачивается тревогой ( 5 фото )

Прогресс часто воспринимается как безусловное благо. Но что, если за движением вперед мы теряем что-то важное? Пять книг, где развитие технологий и общества становится не триумфом, а поводом для тревоги, нежности и странной надежды — и способом заново увидеть человека.

Последнее дело майора Чистова

Евгений Водолазкин. Издательство «Редакция Елены Шубиной»

В новом романе, который автор называет «недетектив», снова происходит эксперимент с жанром. Есть убийство, есть сыщик — майор Чистов расследует преступления, но в какой-то момент начинает подозревать, что главное вещественное доказательство исчезает с места происшествия первым. Чистов устроен по всем канонам литературного детектива: он полный, неуклюжий, странноватый, что сразу вызывает доверие. Но в любимых сыщиках всегда есть какая-то непригодность для обычной жизни — один слишком много курит, другой слишком много ест, третий разговаривает с подозреваемыми так, будто те его давно разочаровали. Чистов же, проработав в полиции 20 лет, приходит к мысли, почти неприличной для служебного расследования: после преступления все ищут тело, но никто не ищет душу. Майору мало установить, кто убил, чем и где стоял. Он хочет понять, что случилось с человеком, если от него осталось только тело, а все главное — то, из-за чего мы смеемся, боимся, ждем, верим, любим и раздражаем ближних, — куда-то улетело. Души, как выясняется, имеют это неприятное свойство.

Прогресс здесь — не бодрое движение вперед, а область, где человечеству стоило бы сначала нащупать пути отступления. Размышляя о природе искусственного интеллекта, Водолазкин говорит не о том, как далеко может зайти машина, а о том, что человек рискует потерять, если будет слишком долго восхищаться ее скоростью.

Анабарская сказка

Виктор Ремизов. Издательство «Альпина.Проза»

Может ли прогресс существовать без движения вперед? А если движение есть, то есть и первопроходцы. Этот роман — не просто историческая проза об освоении Сибири в XVII веке, а почти физическое путешествие в мир, где прогресс еще не назывался прогрессом, не оформлялся в стратегии и доклады, а прокладывался пешком, на лодках, через мороз, голод, реки, леса и человеческое упрямство. Ремизов берет один эпизод: поход первопроходцев — промысловиков, казаков, купцов, крестьян. Именно такие небольшие отряды осваивали Сибирь, положив начало будущей империи. Но роман ценен не масштабом исторического итога, а тем, что возвращает этому итогу человеческий вес: несколько тысяч верст неизвестного маршрута, заблудившиеся предшественники, ясак, чертежи новых земель, постоянная опасность не дойти.

Слово «сказка» здесь употреблено в старом смысле — как запись устных показаний, отчет о событиях. И это важно: Ремизов пишет так, будто не пересказывает легенду, а дает ей снова прозвучать — со всеми подробностями быта, страха, усталости и странной радости от движения вперед. Поначалу это медленное чтение может раздражать — никаких уступок современному нетерпению. А потом вдруг ловишь себя на том, что перестроился. Дышишь иначе. Сибирь — вольная, опасная, просторная — начинает проникать глубоко, оставляя внутри мысли о героях романа: поморе Даниле и изографе Савве. «Анабарская сказка» напоминает, что будущее иногда начинается не с технологий, а с людей, которые умеют идти туда, где еще нет дороги.

Население: одна

Элизабет Мун. Издательство «Дом историй». Перевод с английского: Марина Давыдова

Этот роман, написанный в 1990-х и вышедший у нас в 2024 году, можно назвать одной из самых тонких и умных фантастических книг этих десятилетий. Элизабет Мун выводит в героини старуху, которая не хочет никого спасать, не ищет приключений, а просто намерена дожить свой век в покое и одиночестве. Разработка планеты-колонии 3245.12 признана неэффективной, жителей эвакуируют, но Офелия решает остаться. Здесь прошли последние 40 лет, был построен дом, разбит огород, похоронен муж. Но главное не это: она больше не хочет подчиняться чужой воле, будь то сотрудник компании или ее взрослый сын. Долгожданное одиночество заканчивается, когда из леса выходят инопланетяне (точнее, коренные жители этой планеты). Офелия не впадает в экзистенциальный ужас, а ведет себя как бабушка, которая нашла заблудившихся внуков: учит их своему языку, объясняет, что горячее лучше не трогать, и в итоге получает титул «Хранительница гнезда».

За тем, как Мун позволяет своей героине быть усталой, раздражительной, эгоистичной — и абсолютно неотразимой, наблюдать интереснее, чем за первым контактом. Звучит как личный план на старость: остаться на своей планете, выгнать всех к чертям и подружиться с местной фауной. А потом, когда прилетят ученые с военными, сделать им то самое лицо, которое бывает только у женщин, переживших всех дураков в округе.

Ухрония

Эммануэль Каррер. Издательство Ad Marginem. Перевод с французского: Анна Хильми

О чем бы ни рассуждал в этой ранней и удивительно зрелой книге Эммануэль Каррер — о Наполеоне, который не проиграл в России и не кончил островом Святой Елены, о Пилате, помиловавшем Христа, о носе Клеопатры, которому Паскаль доверил судьбу мира, о параллельных цивилизациях, поддельных учебниках и мечтателях, выходящих в одиночку против коллективной памяти, — он все время пишет, в сущности, об одном: о нашей невозможности смириться с тем, что произошло именно так, а не иначе. В 1980 году будущий автор биографий Эдуарда Лимонова и Филипа Дика выбирает темой диплома ухронию — жанр, который реконструирует историю, изменив в ней одну точку, одну развилку, один щелчок судьбы. Каррер видит в этой странной литературной практике не просто игру ума, а приступ злости на историю, письменный протест против ее безжалостной необратимости. Прогресс тоже всегда обещает, что дальше будет иначе, только ухрония разворачивает это обещание назад и, как прилежный ученик, аккуратно исправляет сданную контрольную. Самое обаятельное в Каррере — честное колебание между насмешкой и соблазном. Он понимает, что сожалеть о несбывшемся глупо, почти аристотелевская «мечта овоща», но тут же с нежностью перебирает эти невозможные миры: другие битвы, другие книги, другую повседневность. Ухронист у него живет в формуле «я знаю, но все же…»: знает факты, но не может не воображать. А в финале Каррер, проделав весь этот изящный круг, предлагает самое трудное путешествие — не в альтернативную историю, а в реальность. То есть возвращается в точку, в которой и начинается прогресс.

По орбите

Саманта Харви. Издательство NoAge. Перевод с английского: Екатерина Даровская

Роман, получивший премию Букера в 2024 году, вроде бы о простых вещах: 16 восходов и 16 закатов, которые за одни земные сутки видят с Международной космической станции двое российских космонавтов и четверо астронавтов из Италии, Японии, Великобритании и США, о тайфуне над Филиппинами, о ночных городах, превращающих человечество в светящуюся сеть, о домашних утратах, которые даже с орбиты не становятся меньше. Но на самом деле Харви пишет, кажется, об одном: как далеко нужно отлететь от Земли, чтобы наконец увидеть ее целиком.

В романе почти ничего не происходит в привычном смысле слова: станция делает виток за витком, люди работают, едят, вспоминают близких, смотрят вниз, где за одну «космическую секунду» успели возникнуть индустриализация, фашизм, Фрида Кало, пицца и Леди Гага. Но именно эта бессюжетность и оказывается главным событием книги. Харви превращает прогресс не в торжественный марш к Луне, Марсу и дальше, она предлагает оптику, свойственную всем подлинным гуманистам. «Человечество — не одна нация и не другая, а вся компания моряков сразу. Оно включает в себя всех людей, всех вместе, всегда, что бы ни происходило».

Конечно, не в нашей природе останавливаться на достигнутом. Но, устремляясь все дальше, мы рискуем забыть единственное место, где пока умеем жить. «По орбите» — отрезвляющее высказывание о том, что важно, глядя на звезды, не терять из виду Землю.

Какую из этих книг вы бы хотели прочитать первой?