Белый фарфор, красный лозунг: почему большевики рисовали на тарелках ( 7 фото )
Обычная фарфоровая тарелка кажется вещью сугубо домашней. Ее законное место — на обеденном столе, за стеклом серванта или в гуще семейного застолья. Она может быть изящной, фамильной драгоценностью, трогательным воспоминанием, но почти никогда не выглядит как политический манифест.
После переворота 1917 года в России изменилось даже это. Белая посуда перестала быть просто утварью. Она превратилась в холст, на котором новая власть заявляла о себе и грядущем мироустройстве.
На фарфоре проступили алые звезды, перекрестья серпов и молотов, фигуры пролетариев, чеканные призывы, революционные даты и эмблемы молодой Советской республики. Так родился агитационный фарфор — уникальный сплав, где бьющаяся вещица сделалась рупором жесткой политической доктрины.
От дворцового сервиза к революционному призыву
До крушения монархии Императорский фарфоровый завод в Санкт-Петербурге обслуживал трон, аристократию и казенные нужды. Фарфор являлся синонимом престижа: его преподносили в дар, экспонировали и берегли как маркер вкуса и статуса.
После Октябрьского переворота завод национализировали. Его вывеска лишилась монархического флера — теперь он звался Государственным фарфоровым заводом.
Это не было бюрократической формальностью. Производство с родословной, уходящей в 1744 год и плоть от плоти придворной культуры Российской империи, попало в руки новых хозяев жизни. Большевикам требовалось не только удержать страну в кулаке, но и втолковать ей новый регламент: кто теперь главный, во имя чего проливалась кровь и какой ландшафт должен вырасти на руинах прежнего мира.
Газетные полосы осиливали не все. Плакаты били хлестко, но ветшали стремительно. Митинг гремел мощно, но растворялся вместе с толпой. Фарфор давал принципиально иной резонанс. Он выглядел драгоценным, торжественным и почти нетленным. Лозунг на тарелке переставал быть банальной фразой. Он материализовался в артефакт, который водружали в витрину, вручали как награду, везли на смотр или хранили как оттиск времени.
К слову, Петроград не переименовывали после революции. Город сменил имя раньше — в 1914 году, когда грянула Первая мировая и от немецкого «Санкт-Петербург» демонстративно отказались. Так что к 1917-му завод располагался уже не в имперской, а в петроградской прописке.
Как прежний фарфор обрел новую идеологию
В цехах после национализации пылились груды белых заготовок дореволюционной эпохи. Иные из них отлили еще при Николае II, да так и не покрыли декором. Пустые блюда, чаши, тарелки — готовая форма без пигмента.
Большевики употребили этот материал на свой манер. По поверхности, некогда предназначенной для дворцовых заказов и аристократических салонов, побежали совсем другие письмена: о труде, Советах, классовых битвах, революции и светлом завтра.
В этом читался мощный символический кульбит. Новая власть не просто отжала завод. Она в буквальном смысле переписала старинную вещь свежим языком. Там, где прежде вились вензеля, гербы, гирлянды или помпезные сюжеты, запылали красные звезды, заскрестили серпы и молоты, зашагали рабочие, запестрели аббревиатуры РСФСР.
Так фарфор сделался наглядной метафорой самого переворота. Старый сосуд уцелел, но его суть вывернули наизнанку.
Почему ставка пала именно на фарфор
На поверхностный взгляд, фарфор — скверный инструмент для агитпропаганды. Он чересчур ломкий, запредельно дорогой и вызывающе элегантный. Массовая агитация ассоциируется с тиражным плакатом, газетной передовицей, листовкой, речью или уличным карнавалом. Однако именно этот контраст и сделал советский агитационный фарфор столь броским.
Фарфор обладал непререкаемым статусом. Его рождение требовало сложнейшей технологии: замес массы, формовка, печной обжиг, глазировка, ручная кисть. Над каждой единицей корпели мастера и живописцы. Оттого блюдо с призывом воспринималось совсем иначе, нежели бумажный транспарант.
Плакат можно сорвать с гвоздя. Газетный лист — выкинуть назавтра. Тарелку так бесследно не истребить и не вычеркнуть из памяти. Она требует почтительного внимания. Ее разглядывают. Она будто нашептывает: новая власть водрузилась не на сезон, она намерена пустить глубокие корни.
Круглая форма тоже шла на пользу композиции. Призыв пускали по бортику, фигуру вколачивали в центр, дату вплетали в орнамент, а знаки располагали так, чтобы они функционировали почти как гербовая печать.
Господствующим цветом избрали красный. Он вопил о мятеже, стяге, крови, торжестве и угрозе. В пару к нему шли черный, золотой, синий и зеленый. Порой роспись смотрелась почти плакатно — яростно и в лоб. Порой, напротив, тонко и декоративно, с филигранной линией и многослойным узором.
Так скрестилось несовместимое: императорское ремесло встало на службу антимонархическому посылу.
Мастера, обратившие лозунг в искусство
В 1918 году художественное руководство ГФЗ принял Сергей Чехонин. Это не было случайной фигурой. График, виртуоз декоративного штриха, книжного орнамента и типографики, он досконально понимал, как буква, символ и завиток способны работать в симбиозе.
При нем агитационный фарфор обзавелся узнаваемым почерком. Девиз перестал быть простой надписью на белой глазури. Он стал неотъемлемым элементом композиции. Буквы вились по дуге, эмблемы врастали в орнамент, алая звезда или эмблема серпа и молота могли выглядеть почти как регалии древнего герба.
Это важный штрих: ранний советский фарфор не всегда был топорной пропагандой. Лучшие вещицы делали филигранно. Они вещали о борьбе, но не жертвовали изяществом. Они атаковали старый уклад, но пользовались его художественной школой.
С заводом переплелись судьбы и других творцов.
Михаил Адамович конструировал куда более резкие и прямолинейные образы новой эры. У него появлялись рабочие, заводские корпуса, крушение «капитала», марш в грядущее. Его фарфор ближе к плакату: меньше аристократической утонченности, больше хлесткого удара.
Александра Щекатихина-Потоцкая сращивала советскую тематику с лубочной декоративностью. В ее работах плещет яркий колорит, орнаментальная пестрота, почти сказочная экспрессия, но смысл при этом не теряет ни злободневности, ни остроты.
В 1920-е годы фарфор соприкоснулся и с авангардом. Творцов манила не только сюжетная начинка — пролетарий, девиз, герб, — но и сама форма: окружность, мазок, пятно, геометрический ритм. Посредством цвета и композиции они силились явить новый мир — дерзкий, стремительный, построенный не по зампелым канонам.
Порой тарелка напоминала миниатюрные подмостки. Рабочий наступал на слово «капитал». Эмблема вписывалась в венок. Революционная дата бежала по окружности, как девиз на орденской колодке. Центр превращался в арену действия, а край — в раму, речевку или торжественную ленту.
Основной парадокс крылся в том, что власть жаждала говорить с массами, но лучшие фарфоровые изделия оставались штучными и баснословно дорогими. По содержанию они адресовались к пролетариям и крестьянству. По форме и цене — прозябали в мире выставок, протокольных даров, начальственных кабинетов и частных коллекций.
Отчего с них не трапезничали
Номинально агитационный фарфор числился посудой. Но представить, что из такой тарелки буднично хлебали щи, почти невозможно. Эти артефакты быстро выпорхнули за рамки быта.
Причин тому несколько. Во-первых, ручная роспись пожирала массу труда. Даже если основой служила дореволюционная болванка, над декором корпел живописец. Такой предмет делался чересчур ценным для повседневного обихода.
Во-вторых, политический сюжет трансформировал отношение к предмету. Тарелку с девизом, алой звездой или силуэтом рабочего хотелось поставить вертикально и созерцать как холст. Ее идейный заряд погас бы, закрой изображение горкой каши.
В-третьих, ранний советский фарфор не был ширпотребовской дешевкой. Типографии крохотные, многие вещи существовали в авторских вариантах или создавались для экспозиций, подарков и представительских миссий. Через такие предметы новая Россия презентовала себя — как внутри страны, так и за ее рубежами.
Поэтому агитфарфор завис в лиминальном пространстве. Он вещал о народовластии, но пылился под музейными колпаками. Он отрицал прежнюю элиту, но паразитировал на ее сырье и ее представлении о роскоши. Он рвался быть общедоступным, но превращался в фетиш для знатоков.
Это противоречие не ослабляет его магнетизма. Оно, напротив, выпукло оттеняет раннюю советскую культуру. В ней перманентно сталкивались греза о пролетарском завтра и имперское наследие, авангард и ремесленничество, броский лозунг и музейная драгоценность.
Путь от агитки к аукционному раритету
Сегодня советский агитфарфор воспринимается абсолютно иначе, нежели в 1918, 1921 или 1925 году. Девиз более не бьет прямой политической кувалдой. Зритель разглядывает его сквозь вековую оптическую толщу.
Теперь в фокусе не только текст на тарелке. Важно, как этот текст вплавился в форму, тон и фактуру. Отчего алая звезда очутилась по соседству с изысканной ручной росписью. Отчего фигура пролетария возникла на предмете, который еще недавно ассоциировался с монаршим двором. Отчего новая власть предпочла вещать не только глоткой оратора, но и фарфоровым блюдцем.
На аукционах ранние советские тарелки могут уходить за астрономические суммы. Особенно дорожат изделиями ГФЗ первых послереволюционных лет, работами по лекалам прославленных мастеров, уникальными сюжетами, авторскими вариациями и безупречным провенансом. В цену вшит не только черепок. Покупают замерший на молочной глазури исторический миг.
Музеи выставляют эти вещи как документы эпохи. Через одну-единственную тарелку можно выстроить многослойный нарратив: о крушении монархии, национализации, искусстве пропаганды, авангардных исканиях, участи императорского наследства и попытке сколотить новый язык власти.
Квинтэссенция явления
Советский агитационный фарфор канул в историю, перестав быть просто столовым прибором. Это артефакт, в котором молодая власть попыталась скрестить политический нерв, художественную волю и повседневный быт. Большевики взялись за фарфор отнюдь не по наитию. Он был запредельно дорог, вызывающе заметен и пуповинно связан с прежней аристократией.
Как думаете, фарфор с лозунгами — это искусство или просто дорогая агитка?